джип. Потом ещё один. И ещё. Тонированные стёкла, отсутствие номеров, одинаковые, словно сошедшие с конвейера. Они держались на расстоянии, не приближаясь и не отставая.
Я вернул взгляд на дорогу перед собой и поехал дальше, не обращая на них никакого внимания.
Свернув на набережную я увидел знакомый небоскрёб со стеклянным фасадом. Наш офис. Рекламное агентство "Уваров и Распутина" на четырнадцатом этаже, редакция на шестом. Наверняка Павел Алексеевич уже там, или ещё там, учитывая что скорее всего ночевал он на тахте в своём кабинете.
Я подумал о том, чтобы остановиться, подняться наверх и выпить кофе с Алисой. Просто так. Посидеть в её кабинете, послушать как она ругается на подрядчиков и ворчит на мой кофе.
Потом посмотрел на часы и понял, что времени уже нет.
Мост через Неву я переехал в тишине. Выключил радио, опустил стекло и слушал как шины шуршат по асфальту.
На той стороне всё изменилось.
Первый военный пост стоял сразу за мостом – два бронетранспортёра, шлагбаум и солдаты в полной экипировке. Они посмотрели на мою машину, потом на колонну чёрных джипов за ней, и подняли шлагбаум без единого слова.
Невский проспект, главная артерия города, по которой ещё вчера гуляли туристы, был неузнаваем. Вместо прохожих – военные. Вместо такси – бронетехника. Вместо уличных музыкантов – посты с рациями. Москвичи стояли группами на тротуарах, курили и разглядывали витрины закрытых магазинов с тем особым выражением, с каким провинциалы изучают столичные цены. На перекрёстке двое из них спорили, стоя рядом с БТРом, на борту которого кто-то нацарапал мелом: "Масква приехала".
Я ехал по Невскому и с каждым кварталом военных становилось больше, впрочем как и чёрных джипов за мной. Я глянул в зеркало – вереница тонированных машин вытянулась уже на полквартала.
Наконец дорога упёрлась в блокпост. Серьёзный, капитальный – бетонные блоки, колючая проволока, два пулемётных гнезда. Офицер с красными от бессонной ночи глазами вышел навстречу, придерживая фуражку.
Я заглушил двигатель и вышел из машины.
За моей спиной, один за другим, останавливались чёрные джипы. Двери открывались одновременно и из каждой машины выходили люди в чёрных костюмах. Молча, без суеты, они выстроились полукругом за моей спиной. Гончий встал справа от меня, чуть позади, и коротко кивнул.
Офицер на блокпосту посмотрел на меня, потом на людей за мной, а затем на пулемётчиков, которые тоже смотрели и не знали, что делать. Повисла пауза.
Наконец офицер коротко махнул рукой. Солдаты убрали заграждение и отошли в сторону.
Я пошёл дальше пешком. Один, без охраны – Гончий и остальные остались у блокпоста. Идти было недалеко, но каждый шаг давался так, будто я шёл не по Невскому, а по канату, натянутому над пропастью.
Военные, стоящие вдоль дороги провожали меня взглядами. Один сплюнул себе под ноги и демонстративно отвернулся. Двое солдат помоложе вытянулись по стойке смирно, хотя я не имел никакого воинского звания. Пожилой прапорщик сделал вид, что не заметил меня, уткнувшись в какие-то бумаги. А один офицер – совсем молодой, наверное даже моложе меня – приложил руку к виску и отдал честь. Его товарищ дёрнул его за рукав и зашипел что-то сердитое, но рука так и осталась у виска, пока я не прошёл мимо.
Дворцовая площадь открылась передо мной вся целиком, и я остановился.
Площадь была заполнена. Сотни, даже тысячи солдат в зелёных мундирах стояли ровными шеренгами, образуя живую стену между Зимним дворцом и остальным миром. Преображенцы. Элита армии, гвардия Императора. Они стояли неподвижно, и за их спинами высился фасад Зимнего.
Я подошёл к первой шеренге и остановился. Передо мной стояли солдаты в зелёных мундирах, и лица над ними были непроницаемы.
Несколько секунд ничего не происходило. А потом один из преображенцев в первом ряду, тот самый, что знал моего отца – Александра Горшкова, коротко кивнул и сделал шаг в сторону. Спустя несколько секунд ряд солдат последовали его примеру, открывая мне дорогу к крыльцу Зимнего.
Я шагнул вперёд и оказался в живом коридоре. Слева и справа стояли солдаты, и их лица были так близко, что я мог видеть каждую морщину, каждый шрам, каждую каплю пота. Одни смотрели на меня с уважением, другие – с ненавистью, третьи – с любопытством, четвёртые – с надеждой. Но все они расступались.
Я шёл по этому коридору, и с каждым шагом Зимний дворец становился ближе и больше, и в какой-то момент я поднял глаза и увидел в одном из окон третьего этажа силуэт. Кто-то стоял и смотрел на меня сверху вниз.
Я хмыкнул, ведь прекрасно понимал, чей это взгляд.
У ворот дворца живой коридор закончился. Передо мной возникли тяжёлые дубовые двери, выше меня раза в три, с бронзовыми ручками в виде двуглавых орлов. За этими дверями почти триста лет принимались решения, менявшие судьбу страны. За этими дверями жили императоры, которые, как выяснилось, были моими родственниками.
Я остановился и обернулся.
За моей спиной стояли сотни преображенцев, а за ними – Дворцовая площадь, Невский, мосты, и где-то там, за Невой, мой район, моя квартира, моя собака и старик с ключом от моей двери. Весь мой мир, который я построил за этот год, стоял у меня за спиной и ждал.
Я повернулся к дверям, положил ладони на холодную бронзу и уверенно толкнул их вперёд.
Двери Зимнего дворца открылись, и я впервые вошёл внутрь.
***
Поместье Распутиных
— Вчера в ресторане я встретил Карамзина и он был в ярости от того, как ты обошлась с ним, — сказал Распутин, намазывая масло на тост с той педантичной аккуратностью, с какой делал всё в жизни.
Алиса сидела напротив и смотрела куда-то мимо отца, мимо стола, мимо окна – куда-то внутрь себя, где происходило что-то, чего она не могла ни понять, ни объяснить.
— Алиса, ты слышишь меня? — Распутин отложил нож.
— Да-да, — спохватилась девушка. — Мне очень жаль.
— Жаль? — Распутин приподнял бровь. — Ты вообще тут? Это же просто чудо, что кто-то смог прожать самого скупого человека столицы на свои условия. Сказать что я горжусь тобой – ничего не
