сразу подошел и взял у меня повод, забрав лошадей. Я посмотрел на Ворона.
— Ты тут уже и командуешь?
— Не, просто могу попросить, — с самым честным видом ответил он. Не то всерьез, не то шутя.
Вот ведь зараза. Сам в кунацкой ошивается, явно тоже гость, а меня уже привечает как хозяин. И ведь никто ему слова поперек не говорит. В общем, всё как обычно в стиле Остапа — слегка сумасшедший, вечно на кураже, всегда неунывающий оптимист.
Казбек внимательно следил за нами, потом коротко кивнул Остапу и удалился.
— Пойдем, Гриша, — Остап приобнял меня за плечи и повел через улицу. — В кунацкую пойдем. Чай, лепешки принесут, перекусим, а там и поговорим обстоятельно.
— Пойдем, пойдем, — ответил я.
Дом, к которому мы направились, и правда оказался кунацкой. Не доходя до него с десяток шагов, Остап будто между делом сказал:
— Лисички сейчас в ауле нет.
— То есть как нет?
— Вот так. Уехала по военным делам, — ответил он и глянул на меня. — Ты же сам понимаешь, Гриша, девка она у меня шибко непростая.
— Что есть, то есть. Надолго уехала?
— Не знаю. Тут нынче все вверх тормашками. Вот и Лисичка без дела сидеть не стала.
— Понятно, — сказал я, хотя ситуация нынче была далека от понятной.
— Я вот у отца Бажецук руки ее попросил, — горделиво сообщил Остап и, предупреждая мой вопрос, пояснил:
— А что? Я парень видный, казак боевой. Пусть сейчас малость в розыске, так это дело поправимое.
— Хм... поправимое, значит... — пробормотал я, не слишком-то разделяя его оптимизм.
Мы поднялись на низкое крыльцо. Остап остановился, не сразу взявшись за дверную скобу.
— Только ты, Гриша, не подумай дурного. Пока ответа нет, я здесь вроде гостя живу. Бажецук в отчем доме, а я в кунацкой. Все чинно, как положено. Раньше мы с ней по горам да по лесам шлялись, там дело другое. А тут родня, старики, обычаи. Понимать надо.
— Значит, ждешь ответа?
— Жду, — кивнул он. — Отец ее человек непростой. Сразу ответа можно не ждать. Говорить с родней станет, с людьми уважаемыми. А пока я тут, в кунацкой, живу. И ты со мной располагайся. Тебе тоже место найдется. Сейчас еды принесут, отдохнешь.
А меня все подмывало спросить другое.
На чьей ты теперь стороне, Остап? С кем будешь, если завтра случится бой с русской армией? Там ведь и казаков будет немало. Или решишь просто постоять в сторонке?
Глава 22. Черкесская агитация
Мы зашли в кунацкую и наконец остались одни, без посторонних глаз и ушей. Я решился задать Остапу вопрос, который вертелся в голове.
— Скажи прямо, Остап, — начал я, не давая себе времени передумать. — Если завтра здесь начнется бой с русской армией, с кем ты будешь?
Ворон посмотрел на меня тяжелым взглядом. Без прежней улыбки. Будто ждал этого, но все равно был вопросу не рад. Медленно втянул носом воздух, хотел было ответить, но в этот миг дверь кунацкой отворилась.
Вошли трое мужчин с подносами. За ними показался Казбек. Один нес лепешки, второй глиняные миски с горячим мясом, от которого сразу потянуло жиром, дымком и специями. Третий поставил на низкий стол кувшин с вином и чашки.
Что они из нашего разговора успели услышать, понять было невозможно. Но Остап на миг сузил глаза, и стало ясно, что он подумал о том же.
Казбек сел у стены. Не торопясь, будто просто пришел поглядеть, как гостя встречают. Только взгляд у него был уж больно внимательный.
Ворон расправил плечи и заговорил первым:
— Ты спросил, с кем я буду, Гриша. Так я отвечу. Коли сюда придут людей с земли родной гнать, дома жечь, велеть могилы дедовы бросить, тогда я буду с абадзехами.
Голос его стал громче обычного. Говорил он напоказ, словно речь агитационную толкал. Я слушал, не перебивая. Чтоб не влезть случайно в спор, просто взял лепешку, отломил кусок и сунул в рот.
— Горцы на эту землю не вчера пришли, — продолжил Остап. — Тут их отцы жили, деды, прадеды. И вдруг кто-то решает, мол земля теперь не ваша. Идите туда, куда велено. А кто не пойдет, с теми разговор короткий.
Он зло усмехнулся.
— Знакомая песня, Гриша. Больно знакомая.
Казбек, слушая пылкую речь Остапа, кивнул с явным удовольствием.
Я молчал, слушал и смотрел на Ворона. Вроде бы говорил он правду. Во всяком случае, сам в эту правду верил. Но слишком уж складно, слишком напористо выходило.
— С моими азовцами ведь то же самое затеяли, — продолжил Остап. — Народ служил, кровь проливал, побережье стерег, курени ставил, землю обихаживал. А теперь что? Поднимайтесь, казаки, идите на Кавказ. Станете жить там, где начальство укажет. А кто не хочет, того спрашивать не станут. По какому праву? Да кто им дал такое право?
Он ударил кулаком по столешнице. Чашка с вином тихо подпрыгнула.
— Против воли людей так делать нельзя! Ни с казаком, ни с горцем. Земля ведь - это не просто грязь под сапогами. Там могилы, сады, дома, память. Выдерни человека с корнем, и он уже не пойми кто выходит. Перекати-поле. Куда ветер подует, туда и катись.
Один из молодых горцев, стоявший у двери, что-то тихо спросил по-своему. Похоже, что-то понимал, слушая русскую речь, а что-то не совсем понял. Вот Казбек и перевел, коротко объяснив молодому.
По лицам было видно, что речь Ворона пришлась им по душе. А я так и не понял, чего в нем сейчас больше, игры на публику или настоящей веры в то, что говорит.
Спорить с ним при всех было глупо. Стоило мне начать переубеждать Ворона, и мой статус в этом ауле мог перемениться очень быстро. Если удастся остаться с ним наедине, тогда и поговорим без соглядатаев.
Казбек налил вина в чашку и подал Остапу.
— Хорошо говоришь, Ворон, — похвалил он речь азовца.
— Как есть, так и говорю, дядя Казбек, — ответил Остап и принял чашку.
Как есть, ага. Весь он такой простой и открытый, аж слезу пустить хочется.
Мне тоже налили, и я слегка пригубил. Вино оказалось терпким, кисловатым, легким. Похоже, водой разбавили.
Разговор сам собой перешел в мирное русло.
— Брат еще не дал тебе ответ?
