тело зверя, что-то дернулось.
Сначала я подумал — предсмертная судорога. Но нет. Это было плавное, волнообразное движение, будто под шкурой зашевелилась не мышца, а сама тень. Шерсть Видара, покрытая инеем, начала… таять. Нет, не таять. Стекать. Как чернильное пятно, впитываясь внутрь. Его огромный костяк затрещал, сжимаясь, перестраиваясь с чудовищной, неестественной скоростью. Когти втянулись, превратившись в ногти. Морда поплыла, ужалась, обретая черты… человеческие.
Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Как просмотр быстрой перемотки эволюции вспять.
И через несколько секунд на льду лежал уже не зверь. Лежал мужчина в простом, сером, слегка помятом пальто, темных штанах и потертых ботинках. Лицо его было бледным, с легкой щетиной, волосы — светлые, растрепанные. Он выглядел так, будто только что вышел из трактира после долгой попойки, а не принял на себя удар божества смерти.
Он крякнул, плюнул на лед алой слюной, потом поднес руку ко рту, проверил, не выбиты ли зубы. Удовлетворенно хмыкнул.
— Не-не, — голос его был хрипловатым, простуженным, абсолютно человеческим и до неприличия обыденным. — Я только начал.
Он поднялся. Не вскочил, как герой, а поднялся, как человек с похмелья — неспешно, с легким стоном, опираясь на колено. Хрустнул шеей так, что звук прокатился по площади громче, чем треск льда. Потом встряхнулся, сбрасывая с плеч несуществующий снег, хотя вокруг лежал только пепел, оставшийся от Разумовского и ледяная крошка.
Он посмотрел на Морану. Посмотрел так, как смотрят на надоевшую муху или на назойливого попрошайку. В его глазах не было ни страха, ни благоговения, ни даже той яростной серьезности, что была у меня. Там было… раздражение. И скука.
— Ты же не думал, — он посмотрел на меня, тыкая пальцем в ее сторону, — что какая-то ледяная девка сможет так легко меня одолеть? Да меня жены сильней бьют, когда я им деньги на всякие бутики не даю!
Морана застыла. Синие точки пламени в глубине ее капюшона мигнули, выражая не то недоумение, не то чистую, неразбавленную ярость от такого непотребства. Ее величавое безмолвие было осквернено простым смертным.
Видар же потянулся, зевнул так, что хрустнули скулы.
— Посторонись, твое величество, — сказал он мне, не глядя, махнув рукой, будто отгоняя ребенка. — Раунд два.
И потом, вскинув кулак к небу, он проорал на всю Навь, на все ледяное безмолвие, так, что у меня в ушах зазвенело:
— ГОООН-Н-НГ!!!
И кинулся на нее.
Не помчался, как зверь. Не полетел, как дух. Он кинулся. Как уличный забияка на драку в темном переулке, размахивая кулаками. Неуклюже, с размаху, почти по-пьяному, но с чудовищной, запредельной скоростью.
Морана отреагировала. Ее рука взметнулась, и пространство между ними заполнилось Абсолютным Нулем. Тем самым, что стирает молекулы, замораживает время, гасит звезды. Стена небытия, против которой бессильна любая магия жизни.
Видар даже не замедлился. Он просто нырнул в карман своего пальто и вытащил оттуда… горсть серой пыли. Казалось бы, обычной пыли, как из-под старого дивана. Он дунул на нее.
— Уборка по субботам! — рявкнул он.
Серая пыль взметнулась вперед. И там, где она касалась стены Абсолютного Нуля, происходило нечто невообразимое. Нуль… загрязнялся. В нем появлялись мутные разводы, пятна неопределенности, трещинки банальности. Он не разрушался. Он терял свою божественную чистоту и совершенство. И сквозь эту внезапно возникшую брешь в безупречной смерти проскочила неуклюжая фигура в пальто.
Морана отшатнулась. Впервые. Ее ледяные одежды зазвенели по-иному, тревожно. Она взмахнула обеими руками, и с неба обрушился Ливень Забвения. Каждая капля — это кристаллизованная память о чьей-то смерти, острый, пронзающий душу холод, несущий мгновенное оледенение и потерю себя.
Видар, уже оказавшийся вплотную к ней, присел, поднял полы пальто над головой, будто прячась от дождя.
— Зонтик-невидимка, бля! — прокричал он.
И капли, падающие на невидимое поле над ним, не замораживали, а… скатывались. Как с жирной поверхности. Со звоном падали на лед и растекались обыкновенной, скучной водой.
— ТВА-А-А-АРЬ! — наконец, прорвалось сквозь пространство. Голос Мораны лишился всякого величия. В нем был только лютый, истерический гнев.
Она взметнула руки, и из-под земли вокруг Видара вырвались десятки ледяных копий, каждое — с острием из застывших криков. Они сомкнулись на том месте, где он стоял.
— Ловись, рыбка! — раздалось сверху.
Видар висел в воздухе, уцепившись одной рукой за… за ничего. За саму пустоту, будто за невидимую перекладину. Он болтал ногами, смотря на сомкнувшиеся под ним шипы.
— Неплохо, холодненькая, неплохо! Но мы только начали.
Он оттолкнулся от «перекладины» и упал вниз, не на шипы, а рядом, шлепнувшись на лед на четвереньки. И тут же, не вставая, рванулся вперед, под самый подол ее ледяных риз.
— Ниче так бельишко. Хотя могла бы одеться и поскромнее, — раздался его насмешливый голос.
Морана испустила звук, похожий на скрежет ломающейся доски. Вся ее фигура вспыхнула синим пламенем. Это был не огонь. Это была сама Смерть, явленная в чистом виде. Концентрированная аннигиляция жизни. Она обрушила этот столп прямо на него, на точку, где он был.
Площадь содрогнулась. Лед испарился, обнажив черную, мертвую скалу. Казалось, ничего не могло выжить в эпицентре.
Но из облака ледяного пара и пепла вылетела серая фигура. Пальто Видара дымилось по краям, одна бровь была подпалена. Он отряхивался.
— Фен для волос, епть! — проворчал он, проводя рукой по волосам. И обожженные волосы… отросли опять, приняв прежний неопрятный вид. — Горячо, однако. Критиков никто не любит. Ну ладно, моя подача!
Он сжал кулак. Но не для удара. Он поднес его ко рту, будто в кулаке был микрофон, и наклонил голову.
— Караоке-бэнд, в студию!
И вокруг него — не из магии, а будто из самой пустоты эфира — возникли звуки. Убогие, фальшивые звуки дешевого синтезатора, играющего похабный мотивчик. Видар, притопывая, двинулся к Моране, которая в изумлении замерла, наблюдая за этим новым, абсолютно идиотским видом атаки.
— Ледяная королева, пускай сопливая, но зато красивая! — заорал он фальцетом под эту дичайшую музыку.
И с каждым фальшивым аккордом, с каждой идиотской строчкой реальность вокруг Мораны начинала подпевать.
Ее сияние меркло, подстраиваясь под убогий ритм. Ледяные одежды пытались держать форму, но их складки начинали дрыгаться в такт. Ее аура, аура всепоглощающего конца, дрожала, становясь не страшной, а просто нелепой. Он не бил ее силой. Он разлагал ее концепцию насмешкой.
— ХВАТИТ! — рев Мораны потряс основы Холодного Храма.
Честно говоря, я был с ней согласен. Пел Видар
