жизни я вставал в полшестого каждое утро, даже если лёг в три ночи после стрелки или гулянки. Сначала — пробежка, потом — турник, потом — душ. Дисциплина. Без неё спортсмен превращается в мешок с дерьмом. Без неё бандит превращается в труп.
Я открыл глаза и уставился в чужой потолок. Чужой потолок в чужой квартире. На него падала из не до конца зашторенного окна полоса света, бегущая от люстры к углу. И вдруг, глядя на эту полосу, я провалился в прошлое. Не вчерашнее, не в школьное. В своё. Настоящее.
…Зал, душный и разогретый дыханием сотен глоток, был набит битком. Наша молодёжка спортшколы олимпийского резерва против молодёжки «Спартака». Принципиальное дерби, даже на уровне юниоров. Странно, для молодёжки такой ажиотаж редкость, но сегодня особый случай. Сегодня в ложе, на самом верху, сидят люди из ЦСКА. И, как шептались в раздевалке перед игрой, кто-то из тренерского штаба сборной Союза.
Я, Сергей Крестов, девятнадцать лет, капитан, четвёртый номер, стоял на линии штрафного и пытался отдышаться. Счёт на табло горел красным — 58:46 в пользу красно-белых. Минус двенадцать. До конца третьей четверти две минуты, а игра у нас не клеилась от слова «совсем». Спартаковские защитники, два амбала под два метра с шеями, как у быков, перекрыли мне кислород наглухо. Стоило получить мяч — сразу двойная опека, жёсткие фолы, локти, колени. Судьи свистели редко — молодая кровь, пусть рубятся.
Я бросил взгляд на скамейку. Палыч, наш тренер, стоял красный как рак и орал, размахивая руками. Слов было не разобрать из-за гула трибун, но смысл угадывался безошибочно: «Крест, мать твою, собери команду! Ты капитан или кто⁈» Я отвёл взгляд и посмотрел на трибуны. На самый верх. Там, в затенённой ложе, я разглядел два силуэта в штатском. Один — седой, грузный, с планшеткой для бумаг в руках. Второй — моложе, в тёмных очках, хотя в зале солнца не было. Они смотрели не на игру. Они смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды кожей.
Свисток. Мяч у спартаковцев. Они начали свою тягучую, вязкую атаку — перепасовка по периметру, выматывание. Я стиснул зубы и рванул в прессинг. Перехват! Чисто, без фола, я выбил мяч у их разыгрывающего и понёсся к чужому кольцу. Краем глаза видел, как справа, по флангу, летит Лёха Косой. Лёха — мой друг, мой сосед по комнате в интернате, мой «второй номер», хотя по жизни он всегда был первым. Я замахнулся на бросок, защитник купился, прыгнул, и я отдал пас — не глядя, спиной, как мы тренировали сотни раз. Лёха поймал, сделал два шага и положил от щита. 58:48.
Трибуны взорвались. Наш сектор запел что-то нечленораздельное. Я хлопнул Лёху по ладони:
— Красава, Косой!
— Сам красава, Крест! — он улыбнулся своей фирменной улыбкой — белозубой, наглой, но обезоруживающей. — Давай ещё, братан. Они поплыли.
Четвёртая четверть стала моей. Я словно включил второе дыхание. Перехват — проход под кольцо — фол. Два очка с линии, счёт 58:50. Ещё перехват, длинный пас на Лёху — тот вколачивает сверху, счёт 58:52. Спартаковский тренер берёт тайм-аут, орёт на своих, но уже поздно. Мы поймали кураж. Я летал по площадке как угорелый, не чувствуя ног, не слыша свистков, не видя ничего, кроме кольца и мяча. Лёха страховал сзади, подбирал, отдавал, и мы крутили их оборону, как мясорубка.
За минуту до конца счёт сравнялся — 64:64. Последняя атака наша. Мяч у меня. Я веду, смотрю на табло — 15 секунд. На мне висит их центровой, тот самый амбал, дышит в затылок. Я делаю рывок, обвожу одного, второго, вхожу в трёхсекундную зону. На меня сходятся двое. Я прыгаю, уже в воздухе вижу, что бросок накрывают, и в последний момент отдаю пас назад, за дугу. Там, на своей любимой точке, стоит Лёха. Он ловит, секунда, бросок. Мяч летит по высокой дуге и с мягким шелестом проваливается в сетку одновременно с сиреной. 67:64. Победа.
Зал сошёл с ума. Наши скамейки высыпали на площадку, меня тискали, хлопали по спине, что-то кричали. Я стоял, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Потом поднял голову и нашёл взглядом ложу. Седой что-то писал в планшете. Второй, в очках, едва заметно кивнул. Мне? Или показалось?
В раздевалке Палыч орал уже радостно, хлопал меня по плечу так, что я чуть не улетел в шкафчик:
— Крест, красавец! Видел, видел, смотрели они на тебя! Зуб даю, позвонят из ЦСКА! И из сборной! Слышишь, Серёга? Ты — игрок! Настоящий! Впереди Олимпиада в Сеуле, порви их всех, Серёга!
Я улыбался, вытирая пот полотенцем. Рядом сидел Лёха, уставший, но счастливый. Он забил победный бросок, но все говорили обо мне. И он не ревновал. Он хлопнул меня по колену:
— Поздравляю, братан. Я всегда знал, что ты далеко пойдёшь.
— Без тебя я бы не вытащил, — ответил я.
— А ты меня нашёл в углу, — он подмигнул. — Мы команда, Крест. Ты и я. Помни это.
Я помнил. Я верил. Верил, что вот оно — будущее. Москва, сборная, триумф на Олимпийских играх, а потом… Потом может, даже Европа, железный занавес ведь рухнул. Мы с Лёхой вместе, плечом к плечу, я был уверен, что его позовут и не станут рвать нашу связку…
Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время. Не сейчас. Потом, когда-нибудь, я вспомню эту историю до конца. А пока — вставать. Дел по горло.
Я сел на диване, и тело Вениамина отозвалось тупой болью в мышцах. Вчерашний подъём на четвёртый этаж дал о себе знать. «Доходяга, как же ты физруком стал», — снова подумал я, но уже без прежней злости. Скорее с азартом. Из такого материала лепить бойца — интересная задача.
Я прошлёпал босиком на кухню. Включил плиту, нашёл сковородку, разбил два яйца. Пока они шипели, размышлял по-своему, по-блатному, по понятиям. Значит, так. Я — Серёга Крест. Валить меня пытались не раз, но Бог, видать, решил, что я ещё не всё дерьмо разгрёб. Засунул в тело хлюпика, в чужой город, в чужое время. Но главное правило жизни: не можешь изменить обстоятельства — меняй подход. Подход я поменяю. Сначала — тело в порядок. Потом — долги Вени. Потом — школа, дети. А там видно будет.
Яичница подгорела, но я съел её с аппетитом. Затем — душ. В ванной висело мутное зеркало, и я снова уставился
