умеет. Значит, в дороге не придётся тормозить.
Представившись, он поклонился чуть глубже, чем требовалось.
— Алексей Федотыч, — сказал я. — Слышал, что покажешь Мнёвники.
— Покажу, воевода. Дорога нескорая, но терпимая.
— Отлично. Едем.
Выехали через западные ворота. Город остался за спиной быстро, Москва в этом месте заканчивалась внезапно, почти сразу шли дорога и лес, река то появлялась слева, то пропадала за деревьями. И никаких домов или построек на горизонте.
Алексей Федотыч ехал рядом, не отставая и не опережая. Я немного помолчал, потом спросил.
— Почему остров называется Мнёвники?
Дьяк удивился вопросу.
— От названия рыбы такой, — ответил он. — Мень* (налим). Рыба хитрая, живучая, на дне держится. Там, на острове, испокон веков этого меня ловили. Рыбаки, которые этим промышляли, так и звались мнёвники. Вот и место за ними пошло.
— Понятно, — сказал я. — А сами они где?
— Кто?
— Рыбаки.
Дьяк пожал плечом.
— Места те давно великокняжескими стали. Кого выселили, кто сам ушёл. Князья любили там рыбачить и охотиться. Там довольно-таки тихо и укромно, да и вода со всех сторон. К слову, этой зимой его на торгу полно было.
— А мѐня что, зимой ловят? — спросил я. — Почему не летом?
Алексей Федотыч чуть усмехнулся.
— В том-то и диковина, воевода. Мень рыба зимняя. Нерестится подо льдом, в самые морозы, когда другая рыба на дне лежит. Вот и выходит, что он один гуляет, когда всё остальное спит.
— Странная рыба, — сказал я.
— Оттого и слава у неё нехорошая.
— Это в каком смысле?
Дьяк немного помолчал.
— Говорили в старину, что мень рыба нечистая. Нерест в мороз, да ночью, не по-Божьи это. Обычная рыба в тепле и свете мечет икру, а этот наоборот. Вот и прозвали его кое-где чёртовой рыбой. Мол, водяной его пасёт особо, бережёт.
— Водяной, — усмехнувшись повторил я.
— На том острове разные истории ходят. Старые рыбаки говорили, что ночью зимой там огни видели над водой. Будто те сами по себе горят, к берегу плывут, потом гаснут. Люди обходили его стороной. Кто посмелее, выходил посмотреть, но обычно ничего не находил.
— А водяного кто видел? — спросил я. Разумеется, я не верил в них, но прикидывал как в случае чего народ отпугивать от этих мест.
— Нет, конечно, но один раз нашли снасти порванные, да и лодку перевёрнутую. Сам хозяин пропал. — Он сделал паузу. — Тело потом нашли в заводи, далеко от острова. Как занесло его туда так никто и не понял.
Я промолчал.
— Ещё рассказывали, — продолжил дьяк, — что до крещения там капище стояло. Воде молились, рыбе, зиме. Потом, понятно, всё снесли, но место то осталось. Земля там странная в одном углу — ровная очень, как будто выравнивал кто. Деревья вокруг стоят, а в том круге — нет ничего. Трава летом другая, темнее. Старики говорили, что живое что-то под землёй.
— «Или просто плохой дренаж», — подумал я.
— А кроме водяного и нечистой рыбы, больше ничего? — спросил я.
Дьяк ненадолго задумался.
— Было предание, — наконец продолжил он, — что на острове раз в семь лет зимней ночью слышен плеск, как будто сеть тянут из воды, но никаких рыбаков нет. Некоторые считали, что это мёртвые рыбаки возвращаются, проверяют свои снасти. Другие говорили, что водяной сам хозяйничает, напоминает, что это место его.
Я кивнул.
Старые истории, как я уже сказал, интересовали меня только с практической точки зрения. Если местные обходят остров стороной из-за водяного и синих огней, то любопытных зевак у меня под стенами будет меньше.
Глава 4
Я остановил Искру, оглядел пологий берег.
Река Москва была широкой. В разы шире, чем я её помнил по своей первой жизни.
Хоть лёд стоял на первый взгляд крепко, но никто из нас не думал на него соваться.
От берега до острова было примерно пятьдесят метров, может, чуть больше. Здесь река была шире Суры, и мне это нравилось. Шире, значит, течение равномернее и плотину можно ставить с меньшим риском, что её снесёт в первый же ледоход. Остров лежал посреди воды длинным, чуть изогнутым языком, и деревья на нём стояли плотно, особенно с дальнего края.
Я прошёлся вдоль берега вправо, потом влево. Смотрел на то, как сужается русло, где у острова образовывались заводи.
— Вот тут, — сказал я вслух, — будет стоять плотина. Между берегом и островом, с этой стороны. Течение сюда сильнее идёт. Поставим плотину, подымем уровень и колёса можно вешать прямо на ней. Поначалу четыре поставим, понаблюдаем год и потом будем увеличивать их количество.
— А с той стороны? — Лёва подошёл, встал рядом, посмотрел туда же.
— Там — второй рукав. Его оставим, пусть течёт как течёт. Для судоходства или просто как сброс, если уровень поднимется выше, чем надо.
Лёва осмотрелся по сторонам.
— Слушай, а вот здесь, — он показал на правый угол острова, — башню поставить неплохо было бы. Обзор хороший, и с реки, и с суши сразу видно.
Я посмотрел, понял, что он был прав.
— Две башни, — сказал я. — Одна здесь, вторая с той стороны. И между ними, ограждение вдоль берега. Засека или частокол, как успеем. Можно и тын поставить с рогатками, чтобы никто не подошёл с воды.
— Так это же целая крепость получается.
— Почти. — Я развернулся спиной к реке. — Но место тут и впрямь хорошее. И мне оно нравится.
— Чем же? — спросил Лёва.
Я посмотрел на друга.
— Представь… Стоит нам только начать поставлять орудия в Кремль и лить добрую сталь, как к нам кто только не потянется. И говорю я не только о купцах, а больше о соглядатаях. Причём не только от наших бояр, но и от соседних правителей. Если всё это будет стоять открыто, то через три месяца, как мы запустим всё, что у нас в Курмыше работало, половина Москвы будет знать, как домна устроена.
Лёва помолчал.
— Это-то как раз понятно, — сказал он. — Только как ты туда всё навозишь? На лодках? Камень, дерево, руду, твои шестерни и сверла?
Я посмотрел на него.
— Поначалу придётся лодками, но лучше всего с
