книжкой, делает умное лицо, типа он тут исключительно ради науки, а рядом красивая женщина в одной тряпочке наклоняется над котлом, и он, значит, совершенно ничего не замечает! Братан, я химера, у меня мозгов может и поменьше, но глаза-то на месте! У вас тут не лаборатория, у вас тут бордель с образовательным уклоном! Стыд-то поимейте!
— Сизый, заткнись.
— Нет, ну правда! Нельзя же так с пернатым! Я, может, существо впечатлительное! У меня теперь моральная травма на всю жизнь! Мне потом это всё в кошмарах будет сниться! Голый капитан, полуголая Надя, братан с книжкой и потный котёл! Мне теперь к лекарю надо, лечить душевную травму! Причём за ваш счёт!
Надежда, не отрываясь от котла, молча подняла с пола деревянную ложку и не глядя швырнула её в Сизого. Ложка просвистела в сантиметре от его клюва, врезалась в стену и отскочила на мешок с ромашкой.
— Эй! — Сизый подпрыгнул так, что мешок с ромашкой лопнул по шву. — Она мне чуть клюв не снесла!
— В следующий раз не промажу, — пообещала Надежда, не отрываясь от котла.
— Братан! Ты это видел⁈ Боевое ранение на рабочем месте! За что⁈ За правду⁈
— Заслужил. И я тебе уже предлагал подождать внизу, так что если хочешь сохранить второй глаз и клюв в придачу, лучше спустись и не мешай.
— Как это спуститься⁈ Я важная часть команды, братан! Важнейшая! А если что-то случится, а Сизого нет рядом⁈ Кто тебя прикроет⁈ Кто поддержит⁈ Нет, мой долг быть здесь, рядом с тобой, чего бы мне это ни стоило!
— Тогда сиди и молчи.
Сизый оглядел комнату и, судя по выражению морды, обнаружил, что количество союзников в помещении стремилось к нулю.
— Несправедливость, — пробормотал он, устраиваясь обратно на останках мешка с ромашкой. — Произвол. Тирания. Запомните все: Сизый молчал, терпел полтора часа, получил ложкой за объективное наблюдение, а когда ему предложили уйти, остался из чувства долга. И никто даже спасибо не сказал. Как же жестока со мною судьба…
Надежда уже не слушала, так как находилась в том состоянии, которое я за последний месяц научился распознавать: полное погружение, когда внешний мир сужался до котла, весов и ингредиентов, а всё остальное переставало существовать. Южный акцент, который обычно проступал, когда она волновалась, исчез полностью, уступив место ровному, сосредоточенному голосу профессионала, работающего на пределе своих навыков.
— Так, господин Морн, мне нужна вторая порция мака, вон та ступка на краю стойки. Мелкий помол, отмерьте ровно восемнадцать граммов на латунных весах, ни больше, ни меньше, тут точность важнее скорости. Мареша, возьми вон ту бутыль с синей пробкой, это горный спирт, нужно ровно двести миллилитров. И лей медленно, по стенке котла, тоненькой струйкой, не в центр, потому что если плеснёшь резко, спирт вспенится и потянет за собой половину основы, а нам потом это полдня исправлять.
Я подошёл к стойке, где стояла ступка с перемолотым чёрным маком. Порошок был тёмным, почти чёрным, с маслянистым блеском, и при ближайшем рассмотрении казался живым, потому что мельчайшие частицы переливались в свете печи, меняя оттенок от антрацитового до тёмно-багрового. Я отвесил восемнадцать граммов на латунных весах, проверил стрелку дважды, потому что шутить с алхимией мне хотелось примерно так же, как щекотать спящего медведя, и высыпал порошок в глиняную чашу.
— Теперь отдайте мне и отойдите, дальше я сама, — Надежда приняла чашу и заглянула в неё, проверяя помол. — Мак пойдёт порциями, по щепотке каждые тридцать секунд, не чаще. Тут дело вот в чём: если высыпать всё разом, он сгорит, основа пойдёт горечью, а горечь забьёт связующее, и зелье до ядра просто не дойдёт, разложится в крови по дороге. Так что мне нужна полная тишина и чтобы никто не болтал под руку.
Она многозначительно посмотрела на Сизого, и мы с Мареком синхронно сделали то же самое, так что химера оказался под тремя парами глаз одновременно.
Сизый выдержал это ровно секунду, после чего демонстративно скрестил крылья на груди и отвернулся к стене с видом оскорблённой невинности, всей своей позой говоря: «Я вообще молчу, я тут ни при чём, и то, что вы все на меня уставились, лишний раз доказывает, что в этом коллективе царит произвол и предвзятость».
Удовлетворившись тем, что угроза болтовни временно нейтрализована, Надежда вернулась к котлу и начала сыпать мак. Щепотка, пауза, щепотка, пауза. Движения были точными и размеренными, как у часового механизма, и с каждой порцией жидкость темнела, переходя от мутного серого к глубокому чернильному цвету, который поглощал свет, как бездонный колодец. Пар, поднимавшийся над котлом, тоже изменился: из обычного белого он стал странным, с лёгким фиолетовым отливом, от которого по краям стойки начала конденсироваться влага, стекавшая по стенам маслянистыми каплями.
Жар от печи усилился, и Надежда, не прерывая работы, подняла свободную руку и тыльной стороной ладони вытерла пот со лба, отведя при этом бретельку сорочки в сторону. Тонкая ткань, и без того насквозь мокрая от пара, сползла с плеча, обнажив ключицу, верхнюю часть груди и на мгновение чуть больше, чем Марек готов был стерпеть. Капитан дёрнулся, но Надежда уже поправила бретельку, даже не заметив, что именно произошло, и кивнула на бутыль с синей пробкой.
— Мареша, спирт. Давай, как я объясняла, тонкой струйкой по стенке, не в центр.
Марек, явно обрадовавшись возможности занять руки чем-нибудь, кроме попыток прикрыть Надежду, взял бутыль и начал лить спирт по стенке котла с той же методичностью, с какой чистил оружие или планировал маршруты. Запах ударил мгновенно и так резко, что глаза защипало, а в носу возникло ощущение, будто кто-то протолкнул туда горящую спичку. Надежда даже не моргнула, только чуть откинула голову назад, пропуская первую волну испарений, и продолжила работать.
— Теперь самое весёлое, — она полезла под стойку и вытащила оттуда каменную ступку с желтоватым порошком. — Серная эмульсия. Господин Морн, возьмите лунный камень и измельчите в порошок. Кристаллы должны быть мельче песка, иначе эмульсия не схватится.
Я взял мешочек, который принёс Суслик, высыпал на стойку горсть молочно-белых кристаллов и принялся толочь их в ступке. Лунный камень оказался неожиданно упрямым: кристаллы не хотели крошиться, а норовили выпрыгнуть из ступки при каждом ударе пестика, и мне пришлось прикрывать ступку ладонью, рискуя отбить пальцы, но не давая камням разлететься по всей лаборатории.
— Мельче, — сказала Надежда, мельком заглянув в ступку.
