Хорошо попал, проблем не будет. Уклонился от атаки слева обломанной саблей, но тут…
В бок жолнера воткнулась сабля кого-то из моих бойцов. А на правого налетел Богдан, рубанул еще раз уже падающего без чувств. Взревел.
— За государя! Бей!
На нас вывалились из марева еще трое. Плечом к плечу с казаком мы начали ловко отбиваться от их атак. Сталь звенела о сталь. Удар, отход, финт. Резкий укол через защиту противника, хрип. Они были достаточно опытными, тренированными бойцами. Но все же в первую очередь мастерами огненного боя, а потом уже фехтовальщиками.
Однако их было больше. А люди Шереметева вообще не отличались мастерством владения саблей. Налетели, положили нескольких, а в затяжном бое нас начали теснить.
Бойцы падали, отдавали свои жизни, разменивали их на время, столь нужное нам, чтобы успела подмога.
Свистели стрелы. Это Абдулла прикрывал нас с тыла, как мог. Следил, чтобы никто не подобрался, не напал сбоку или сзади.
Мы пятились, теряли людей.
И вот. Наконец-то я услышал за спиной вначале конское ржание, а затем топот десятков ног.
— Ура! — Взревел кто-то. — Бей!
В противника врезалась наша подмога. Бой пошел с новой силой. А мы отступили, утомленные. Кто-то был ранен, его тащили к паперти. Я же, прикрываясь клинком и ощущая плечо собрата рядом, тоже двинулся обратно.
— Шереметев! Отходи! — Выкрикнул приказ.
Из дымки показался, облаченный в похожий на мой юшман, боярин. Левая рука его висела плетью. Плечо было окровавлено, с кисти на пол капали багряные капли. Шлем он где-то потерял. Все же у него была не ерихонка, а мисюрка, менее практичная защита головы, помогающая только от ударов на излете, идущего вскользь.
Ноги его подкашивались, но он ковылял, тащил какого-то бойца. Тому было явно хуже, чем боярину.
Я подскочил, принял служилого.
— Богдан! Боярину помоги!
— Сам. Я сам. — Отмахнулся тот. — Пустяки.
Черт, какой же он упертый и яростный.
Мы пропустили мимо себя приличный отряд, замерли в притворе у выхода, через который двигались подоспевшие бойцы Голицына. Кто с копьем, кто с саблей. Все без доспехов. Лица суровые, напряженные.
Вышли наружу, на воздух.
Бой здесь у гуляй — города продолжался. Но напор панов иссякал. Заканчивалась и сила, не могли они постоянно и столь яростно ломиться.
Улыбнулся я, подумал, не удалось Жолкевскому лихо нас проломить, продавить. Только вот гусария — то у него осталась. Что делать будем?
И тут слева и справа от гуляй — города услышал крики. Загудел боевой рог.
— Мон Жуа! Сен Дени! — Раздался громкий боевой клич на левом фланге, грохнули выстрелы аркебуз.
— Ура! Бей! — Донеслось справа. И в небо взметнулись сотни стрел.
Что за черт?
Я искал глазами самого Голицына и не видел его среди подоспевших нам на помощь. Да и как-то мало их было. Сотни полторы где-то. Неужто старик повел свои силы в удар против самого Жолкевского? Чудо — легкая дворянская конница, ополчение, била сейчас по элитной польской коннице на холме. Ведь всех доспешных, кроме сотников и полковников, я из сотен изъял в единый кулак для Тренко. Там они были нужнее и важнее, чем в разрозненных рядах своих сотоварищей.
Шереметев выбрался вслед за нами, уставился на происходящее, на меня.
— Эх, черт старый, обошел меня. — Проговорил он сокрушенно.
Богдан воззрился на меня с улыбкой.
— Наша берет! Господарь! Наша!
— Что, пойдем панов гонять? — Улыбнулся я ему в ответ. В теле чувствовалась усталость. Все же саблей махать и бегать от одного прорыва к другому, дело не простое.
Казак криво ухмыльнулся. Не разделял он моего желания. Понимал, что прикрывать собой в случае чего придется. Готов был, только моя жизнь для него ценнее своей была, и он о ней заботился и защищал, как мог.
Я хлопнул его по плечу.
— Надо передохнуть. Осмотреться.
— Добро. — Улыбнулся он устало. — Добро, господин. Не надо больше в драку тебе. Ой не надо.
Начал искать глазами своего скакуна, чтобы с седла чуть повыше взглянуть, понять что творится. Пост — то мой наблюдательный ляхи сбили.
Глава 5
Порядки полка Жолкевского. Холм посреди «безымянного» поля.
Станислав не понимал, как это произошло, как такое вообще возможно.
Он ведь побеждал, одерживал верх!
Казалось бы, что могло пойти не так? Там внизу, его люди храбро сражались, продавили центр порядков противника. Пехота русских уже билась в окружении, конница была рассеяна и не действовала против идущих на помощь сражавшимся резервов. Сам он, славный гетман, выдвинул свои войска против холма, где скрывался, прятался с остатками верных сил, от него этот мальчишка.
Он видел его, суетящегося, скачущего там, за спинами своих людей. За этим проклятым вагенбургом! И вроде бы его жолнеры подстрелили парня, знамя упало на какой-то миг, но… Он словно воспрял из мертвых. Вновь вскочил на скакуна и понесся, выкрикивая призывные кличи.
Они подорвали часть укреплений, часть стены, туда вошли лучшие, личные жолнеры гетмана.
Его разъезды искали место для удара и что же нашли?
Справа от того оврага, где шел бой между стрельцами и гайдуками, на порядки его крылатых гусар вылетели фряги. Их боевой клич гремел над полем, как и звуки боевых рогов. Безумие! Как рейтары могли полезть на гусар? Их карабины и рейтпистоли не могли пробить доспех шляхтича. Только вот те хоругви, что развернулись против атаки, все больше теряли мобильность.
Кони!
Проклятые фряги выбивали лошадей под их седоками. Они даже не пытались целиться в одоспешенных латников. Били по самому ценному.
Жолкевский скрипнул зубами. Миг и они начнут отступать, а мы… Что мы? Как будем догонять их? Если в хоругвях правого крыла такие неприятные потери и строй ломается.
А дальше началось вообще полное безумие.
На левый фланг его хоругвь ударили легкие русские ратники. Эти никчемные вчерашние холопы, вооруженные примитивными луками. Это даже не огнестрел, это какой-то позор. Как можно не совладать с такими!
Но выходило, что две хоругви гусар и две казацкие хоругви вынуждены сражаться с фрягами, а еще две и казаки Збаражского, которые должны были поддерживать прорвавшихся через храм жолнеров, бились с московитами, вылезшими, как чертик из табакерки.
У него на фронте осталось резерва только его хоругвь в две с половиной сотни опытнейших рыцарей. А еще хоругвь князя Янула Порыцкого в сто тридцать коней.
А впереди, в этом тяжелом кровопролитном бою, еще не пробит, не сломлен гуляй-город, хотя в некоторых местах и наметился прорыв, но до того, чтобы освободить путь им ой как далеко.
— Пан гетман, к вам вестовой. — Проговорил хорунжий, державший родовое знамя Жолкевского.
Станислав повернулся, уставился на приехавшего.
Тот был взволнован и в глазах стояла тревога.
— Что стряслось?
— Русские давят от дороги. Они решили зайти нам… Вам в тыл, пан гетман.
— Что? — Глаза его полезли на лоб. — А где полтысячи Казановского? Там же славные латники, доблестные гусары.
— Все так… Пан гетман. Прикажете нам ударить?
Что за глупый вопрос, что за безумие! Конечно, нужно бить.
— Да, дьявол, да!
За спиной вестового, который поклонился и был готов мчаться к своему полковнику, возник еще один. Это был дозорный. Один из тех, кто прикрывал строй их полка, смотрел по сторонам. Жолкевский воззрился на него грозно и выжидательно.
— Пан гетман, наш лагерь… Наш лагерь атакован.
— Что? — Ярость накрыла Жолкевского. Казалось само сердце, душа шляхтича сжалась в каком-то спазме. — Что ты такое несешь? Пес!
— Пан гетман! Гляньте сами, там… Там…
Люди вокруг заворчали, заволновались. Все, кто услышал о том, что на их походный лагерь ударили, резко задумались о том, а не идти ли выручать свое добро, слуг, шатры, коней. Все, что осталось там. Жолкевский развернулся, взглянул туда, вниз по склону, за дорогу на Смоленск.
