от всего, гиперреалистично, чётче чем в состоянии видеть человеческий глаз, впечаталась в память фигурка металлической свиньи, её крошечные копытца и наглое рыло, ухмыляющееся и мерзкое.
Едва Огюст взял Свинью в руку, мир дрогнул и осыпался. Старые декорации обрушились, обнажая реальную действительность: матово-белое поле до горизонта, бездонное молочное небо слепит глаза, бугрятся неподалёку горки-холмики, и каждая — это человеческая сущность, перекатывающаяся под поверхностью мира как мышцы под кожей боксёра.
Вот холмик Леки, гладкий и скользкий, ни выступа, ни шероховатости, не за что уцепиться. Хотя если приглядеться… С каждой новой долей секунды Огюст всё отчётливее видел неровности, бороздки на холме Леки. А Свинья так и тянула за собой, явно желая засунуть жадный пятак в чужую почву и рыться там, пока не попадётся что-нибудь съедобное, скрытое, постыдное.
Стоило взглянуть на холм Везунчика, вздувшийся по левую руку, как Огюст увидел в бегущих по поверхности почвы трещинах красно-чёрную пестроту карт. Двойка пик, десятка треф, что там ещё? Достаточно поддеть рылом — и карты соперника лежат как на ладони. Ты можешь делать каменное лицо, крысёныш, но не можешь не думать о своих картах, да? Ну, так как: рискнёшь блефовать без своей верной Свинки, мерзавец?
Открывающиеся перспективы ошеломили Огюста, и ещё несколько драгоценных секунд — последних секунд его жизни в общепринятом смысле этого слова, — он подрывал холм Везунчика, заглядывая в грязные и мелкие тайны презренного шулера. Свинья, что называется, рвалась с поводка. На языке уже закрутились язвительные злобные слова — каждому, каждому из сидящих за столом было, что скрывать. И так хотелось выкрикнуть, выплюнуть им в лицо: я знаю! Знаю! Ничего не утаите, ничего не спрячете от Свиньи, она разроет ваши поганые секретики как навозную кучу! О, какая же сила легла в руку Огюста! И как он мог бы ей распорядиться.
Но обратный отсчёт был уже запущен — шестерёнки зацепились одна за другую, маховик событий уже набрал обороты. Огюст обернулся к Пьеру-Петеру — и обомлел, не в силах поверить, что видит то, что видит. Огромными буквами, словно поперёк голливудского холма: живых здесь не останется.
Там было много чего ещё, сладких корешков и луковичек, на территории Пьера. Какие-то брошенные дети, зарытые трупы, почему-то аллергия на молоко, всякая всячина. Любой человек состоит из тайн, и глупой Свинье было ох, как охота покопаться на этой делянке. Она не отличала важное от пустяшного — и всё сокрытое казалось ей сладким корнеплодом. Но Огюсту, Огюсту-то было уже не до неё. Сосредоточившись, он прорвал взглядом окружающее его со всех сторон белое ничто, и увидел, что между стулом Пьера и стеной есть зазор в метр, коридор жизни, путь к спасению.
Огюст уже узнал от Свиньи, что под курткой нанимателя скрыт пистолет, и что Пьер уже убивал людей, не однажды и по-разному, но вдруг получится — сделать всего-то пять быстрых шагов, нырнуть вправо, прочь от освещённого контейнера, а там — бежать, петлять, прятаться. И как-нибудь спастись.
Словно призрак надежды, на краю освещённого пространства замерла прозрачная человеческая фигура. Огюст узнал её сразу и безошибочно: это она парила прошлым вечером за бортом плавучего казино. Знак беды или символ надежды, бестелесная тень, как-то связанная с дающей странный дар металлической фигуркой. Сжав Свинью в кулаке и не медля ни мгновения, Огюст прыгнул к прозрачному существу.
Чудеса не происходят по заказу. Конечно, Огюсту изредка случалось стать свидетелем волшебных событий, но в основном это было связано с нетипичным раскладом карт в колоде, что же касается обычной жизни, в ней всё проистекало буднично и предсказуемо.
Предсказуемо и как будто даже без удивления Пьер поймал Огюста «на взлёте». Рука албанца оказалась железной как шлагбаум. Одно движение — и надежда на чудо растаяла как дым. Брошенный назад на хлипкий стульчик, Огюст увидел за спиной Пьера, что прозрачный фантом медленно вплывает в контейнер.
Огюст зажмурился и снова увидел бескрайнее молочное поле. Но в холме, где прятались все тайны Пьера, теперь не хватало пистолета. А значит, пистолет перестал быть тайной.
Огюст издал какой-то пищащий звук, и тут же что-то ужалило его в горло и сильно толкнуло назад. Он ударился затылком о рифлёную стенку контейнера, да так и привалился к ней — показалось, что так будет удобнее и приятнее. Что-то щекотное и тёплое поползло по ключицам, но не стало никаких сил проверить.
Бах! Очень громкий звук как-то повредил его способность видеть — как Огюст не пытался открыть глаза и посмотреть, что же вокруг происходит, вокруг простиралась подаренная Свиньёй белизна. Фигурка животного возилась в кулаке как живая.
Бах! Бах! Сразу два холма слева взорвались зефирной пеной и без следа утонули в молочной трясине. Огюст не сразу заметил, что, видимо, надвигается ночь — оставаясь белым, мир начал меркнуть. Только холм Пьера остался рядом, оживляя тускнеющий пейзаж. Теперь из разломов грунта торчали какие-то разноцветные пилюли, «без которых не выжить», и застывший кадр «Уштар и Харадинай заключают сделку», и много чего ещё, но уже не разглядеть — всё вокруг стремительно темнело и гасло.
А когда что-то металлическое грубо сжало Свинью и разорвало контакт между ней и Огюстом, то словно разом выключили свет.
Приблизительно три миллиарда лет ничего не происходило. За это время аминокислоты в бурлящем океане могли бы собраться в простейшую клетку, развиться в амёбу и примитивные бактерии, обзавестись конечностями и панцирями, выползти на сушу и научиться ходить на двух ногах, разводить огонь и играть в покер, но ровным счётом ничего подобного не случилось. Три миллиарда лет пустоты и бездействия.
И только потом Огюст понял, что мог умереть. Вот ведь тугодум — для принятия такой простой идеи извёл три миллиарда лет! Но где же отлёт души, где свет в конце тоннеля? На самом строгом суде Огюст готов был свидетельствовать, что всё сразу пошло наперекосяк, а виновато в этом было забравшееся в контейнер прозрачное существо.
За долю мгновения до того, как в мире погасили свет, оно обвило Огюста, словно пытаясь защитить Свинью в его слабеющей руке. Неощутимая субстанция проникла в его мышцы, делая хватку сильнее — помимо воли самого Огюста. Но фигурка всё-таки выскользнула из сжатого кулака, и наступила тьма.
А когда Огюст снова осознал себя, его тело, неподвижно запрокинутое в пластмассовом кресле, вдруг трансформировалось в варежку-прихватку, какой обычно вытаскивают из духовки горячие противни. Существо ли надело эту варежку, или же это Огюст втянул его в себя насильно, но теперь две сущности
