в доме слишком много народу, выгонял его ночевать к друзьям, приговаривая при этом: «В конце концов, я же не могу кормить весь Ленинград!». Умом Лев понимал, что Анцыферовы здесь не при чем, а Пунин просто жмот, использующий их визит как предлог, чтобы сбагрить с глаз долой нелюбимого пасынка, но поделать с собой ничего не мог. Поэтому сейчас он смотрел на Петра Петровича, не выражая ни малейшей радости по поводу нечаянной встречи.
— Здравствуйте, Петр Петрович, — сказал он сдержанно. — Здравствуйте, Полина Аркадьевна. Еще раз прошу прощения, что толкнул вас.
— Господи, да какая ерунда! — всплеснул руками Анцыферов. — Левушка, ты непременно должен нам все рассказать! Как у вас дела? Как матушка? Как поживает Николай Николаевич?
— Левушка, ты торопишься? — снизошла к Гумилеву царственная Полина Аркадьевна. — Может быть, зайдем к нам, выпьем чаю?
— Благодарю вас, — церемонно ответил Лев, — но я, к сожалению, действительно спешу.
В этот момент легкая тень пробежала по добродушному круглому лицу Петра Петровича, и он незаметно толкнул супругу локтем в бок.
— Левушка, — пробормотал он, — а как же… тебя что, выпустили?
Лев физически почувствовал страх, густой волной исходивший от Анцыферова. Страх — и еще желание оказаться как можно дальше от опального сына Ахматовой и Гумилева.
— Реабилитировали подчистую, — сказал он весело. — А вот что с мамой, я не знаю. Вы давно ее не видели?
— О, очень давно, — ответила Полина Аркадьевна. — Она, кажется, в эвакуации сейчас, в Ташкенте. Там, говорят, гораздо лучше с продуктами, чем у нас.
— Куда уж лучше, — криво усмехнулся Лев, обводя рукой ломившиеся от еды прилавки. — Только вот цены, конечно, фантастические. Тысячу рублей за коробку конфет!
— Левушка! — Петр Петрович, которого после слов «реабилитировали вчистую» слегка отпустило, выглядел изумленным. — Ты что, пришел покупать конфеты на Центральный рынок? Вот же святая простота! Все, что производится государственными предприятиями, продается не здесь.
— А где же? В магазинах все по карточкам…
— Существует еще такая вещь, как черный рынок, — доверительно понизив голос, сказал Анцыферов. — И там ты свои конфеты сможешь купить рублей за триста, а если повезет, то еще дешевле!
— И где же этот черный рынок находится?
Петр Петрович и Полина Аркадьевна переглянулись.
— Это не какое-то конкретное место, понимаешь? Но если хочешь что-нибудь такое купить не по карточкам, то лучше всего походить по переулкам вокруг Колхозной площади. Это совсем недалеко отсюда. Только я тебе ничего не говорил!
— Спасибо, Петр Петрович, вы меня очень выручили! Я, пожалуй, побегу, а то у меня скоро увольнительная заканчивается…
Зачем Лев сказал про увольнительную, он и сам не очень понял. Видимо, сыграло роль тщеславие — пусть эти надутые москвичи видят, что перед ними не просто вчерашний ЗК, а боец Красной Армии, пусть даже и в штатском.
— Беги, конечно, Левушка, — с облегчением сказал Петр Петрович. — Если увидишь матушку или будешь ей писать, передавай от нас привет ей и Коленьке!
— Непременно! — пообещал Гумилев. — Но и вы, пожалуйста, если представится такая возможность, сообщите ей, что я жив-здоров и со мной все в порядке.
Из здания Центрального рынка он вылетел, как ошпаренный. Было уже совсем поздно, а ведь ему еще предстояло возвращение на базу. Пробежавшись по вечерней прохладе вдоль Садового кольца, Лев свернул на Сретенку и тут же заблудился в лабиринте похожих один на другой переулков.
Здесь был какой-то совсем другой город: скрытный, темный, населенный тихими серыми людьми, мелькавшими в арках старых домов, внимательно наблюдавшими из окон, присматривавшимися к чужаку — зачем он здесь? чего ему надо? Несколько раз Лев вскидывал голову, ловя настороженный взгляд из окна — но ничего в окне не было, только колыхалась занавеска. Никаких следов черного рынка он не находил — и уже совсем было решил, что Анцыферовы ввели его в заблуждение, когда из полутемной подворотни его окликнули.
— Эй, парень, ищешь чего?
Гумилев обернулся, присмотрелся. К стене подворотни прислонилась невысокая женщина в по-деревенски повязанном платке. Подходить к ней не хотелось, но это все-таки был шанс, хотя и призрачный. Лев обреченно шагнул в тень.
— Мне нужно кое-что купить.
Тетка была пожилой, лет шестидесяти. Но лицо у нее было круглым и сытым, а глаза — внимательными и цепкими.
— Что купить-то?
— Конфеты, — сказал Лев, стыдясь своей наивности. — Шоколадные.
— Шоколад есть, — проговорила тетка равнодушно. — «Гвардейский». Восемьдесят рублей плитка.
«А цены здесь божеские», — подумал Лев.
— Мне нужны именно конфеты.
— Нету конфет, — отрезала тетка. — Шоколад брать будешь?
Лев покачал головой. «Гвардейский» им выдавали и так — в нем было повышенное содержание теобромина, и он считался незаменимой пищей диверсантов.
Он уже повернулся, чтобы выйти обратно на улицу, и тут тетка вдруг дернула его за рукав.
— Погоди, — сказала она. — А денег сколько дашь?
— А сколько надо?
— Двести.
Лев вздохнул. Он хотел купить еще цветов, но их, в отличие от конфет, можно было нарвать на клумбе.
— Двести дам. Так что, есть все-таки?
— Есть, кажется, одна коробка. Но старая, с довойны осталась. «Южная ночь». Пойду, посмотрю сейчас, если на месте лежит, принесу.
Тетка сделала какое-то трудноуловимое движение и исчезла — как показалось Гумилеву, войдя прямо в стену дома. Он пригляделся — в стене имелась дверь, но такая узкая и темная, что разглядеть ее было непросто.
Он подождал несколько минут. Тетки не было. Лев решил вернуться на улицу и дождаться ее там — в подворотне было неуютно и воняло кошачьей мочой.
Внезапно в подворотне стало еще темнее. Дорогу Льву заступили две широкоплечие фигуры.
— Эй, фраер, — проговорил хриплый, словно простуженный, голос. — Клифт снимай, гаманец сюда клади. И быстро, тогда живой уйдешь.
Гумилев даже не успел понять, что произошло. В одно мгновение все, чему он учился последний месяц, сошло с него, как сходит кожа с ошпаренной кипятком руки. Он снова был в лагере, и перед ним снова стояли урки.
— Это что еще за фартыпер, — угрожающе спросил он, — будет тут под косматого косить? Ты за грача меня держишь, баклан? Смотри, чтоб я тебя за сам за хомут не подержал.
— Знает музыку, — удивленно сказал второй. — Битый фраер. Ты, Сеня, подожди его щупать…
Но хриплый не внял голосу разума.
— За хомут? — ощерился он, и в руке его сверкнул нож. — Ну, подержи, сука!
В следующую секунду нож звякнул об асфальт, а хриплый Сеня скорчился от боли, получив коленом в бок. Гумилев уже стоял у него за спиной, крепко держа пальцами за кадык.
Это оказалось так просто — гораздо проще, чем снять часового, — что Лев удивился больше, чем бандиты. Второй урка благоразумно
