и дня не продержался, да?
– Вы неуправляемые глупцы.
Я открыла рот, но вовремя прикрыла удивление ладонью. Мы с Ужей переглянулись: она стояла у Лиху по случайности ближе остальных – но, хоть и была той ещё стесняшкой, не сделала ни шагу назад. Это лишь подтвердило падение авторитета Минувших ниже некуда.
– Наглая ты девчонка, Ширвани.
– Есть такое, – она кивнула. – Но мы тут все такие. Чем больше нас – тем больше сила.
Аида легко и молча обошла обвинение, почти пританцовывая. Папки упали на стол, от удара перевернулись чернила. Она была пленительно красива, но включала этот свой режим соблазнительницы будто по заказу. В первый свой день Смерть сходу обвинил её в преступных манипуляциях – и был, конечно, прав – но какие мастерские это были ходы! Аида измазала пальцы в сине-фиолетовых чернилах и растёрла их, как осьминожью кровь, на подушечках.
– Лихо, вы же поддержали легенду о том, что я из семьи убийц? То есть знаете, что это ложь?
Он зачем-то кивнул. Дурак! Зачем вступать в диалог с хищницей, которая уже подошла близко и оскалилась? Я улыбнулась – как же она была хороша в этой игре в кошки-мышки. Аида готовилась взять на себя провокацию, чтобы у Лиха не осталось времени на то, чтобы искать в болезни матери подвох.
– Если вы знаете, что я никакая не убийца... почему же вы боитесь меня?
Аида указала испачканными пальцами на его сконфуженное лицо, но я подозревала, что имела ввиду расположение узла страха – может, он был под ухом или в челюсти. Нам лишь предстояло разобраться в этом феномене внутри каждой жалкой или сильной нечисти. Свои узлы мы старались познать и спрятать. Я не боялась Аиду (больше нет), но всё равно инстинктивно прикрыла рукой бедро, оголённое дурацкой юбкой.
– Прекратите сейчас же! И скажите мне, что вы сделали с моей матерью! – Лихо тряхнул задрожавшим кулаком. – Как вы её околдовали?!
Было что-то вечное и прекрасное в том, что даже в мире, переполненном ужасом, завуч пытался плохой поступок обернуть в укор только потому, что он задевал его самого и его семью. Может, добро зря проиграло? Да и проиграло ли вовсе? Люди глупы – я не сомневалась в этом, но и нечисть, то есть мы сами, оказались не умнее. Мы всё также однобоко судили о чувствах и поступках.
– Околдовали, – ловко солгала Аида, будто ничего не отщипывала от себя, не менялась, не перестраивалась ради неправды. – И вас сейчас околдуем!
Она бросилась на Лихо с криком, но успела только перепачканными пальцами мазнуть под носом завучу подлые усы злого диктатора из человеческого прошлого. Мужчина звонко завопил и бросился на выход из кабинета, забыв и о своих угрозах, и о матери в плену.
Сначала мы все захохотали, но затем шум стих и в кабинете остаточно завис отравленный воздух.
– Капец, Аида!
– Какая же ты мощь вообще! – поддерживали её девочки почти хором. Я улыбалась, кивала, но вдруг челюсть что-то сковало, и ком в горле плотно засел под гландами, где-то между ключиц.
Ревность чуть кольнула меня; я в глубине понимала, что Аида рано или поздно станет центром пятиугольника, который я так старательно – мне постоянно это казалось! – строила чуть ли не из последних сил. Ещё в начале сентября смещение с места главной дрянной девчонки всего училища оскорбило меня, но на самом деле я никогда такой и не была. Хотеть стоять в центре и быть сердцевиной – совсем разные вещи.
Аиде удавалось мягко приковывать к себе, но не привязывать. Связи между ней и другими были сплетены из какого-то неизвестного мне материала, будто притащенного из неизвестного будущего – эдакие полимерные прозрачные голографические нити привязи по выбору.
У всех присутствующих была возможность многократно отвернуться и уйти – Аида никого не умоляла о помощи. Когда её предлагали – принимала, но вид был такой, будто и без нас могла бы справиться. Правда, среди хаоса Аида всегда находила мгновение, чтобы признаться в слабостях и поблагодарить. Вот, из чего были её связи – она ткала с другими дружбу, основанную на взаимопомощи, и это сильно контрастировало со злом, в котором мы вынужденно варились на протяжении всей нашей жизни.
И вот теперь Аида знала всё о нас – и о силах, и о слабостях, и даже о том, где в нас прятался страх. Я смогла выдохнуть, но так и не перестроила себя из оцепенения в свойское веселье подруг.
Растерянная слеза упала на пол с большой высоты – тихо и незаметно. Но Аида это увидела сразу же, будто под лестницей расплылась лужа, будто я задела тонкую гитарную струну между ней и мной.
– Ты чего?
Ряба всполошилась, протянула руку сквозь лестницу и, дотянувшись, тронула мою лодыжку, как бы вернув мне ощущение реальности вокруг. Ужа подбежала поскорее, и Мора осталась у стены, но опустила блокнот – но даже её внимание было очень дорогим.
– Извините меня, пожалуйста, – я утёрла щёки, но слёзы выжались ещё и ещё. – Извините, нельзя плакать, нельзя, конечно.
– Почему нельзя? – сочувственно уточнила Ряба. – Ты имеешь право на эмоции...
Право на эмоции, Кошмар какой! Эти эмоции – злость да гнев, больше никаких не разрешали. Я и правда зарыдала, даже завыла, и увидела, что у Рябы глаза тоже налились сочувственными слезами. Я так и не смогла смириться с тем, что по-настоящему полюбила подруг в таком мире, где против нас всех вот-вот поднимут вилы и разведут костры в протест.
– Нам конец? – всхлипнула я. Вся наша доброта сложилась в ужасающе беспросветное будущее. Мы даже директрису пожалели. Да что там её! Даже парней не добили, не облегчили им жизнь. Как же мы после этого нечисть?
– Нет, Плетёна! – решительно произнесла Аида. – Мы немного приберём беспорядок, который сами развели, и больше не дадим себя в обиду.
Она встала на лестницу без боязни, что под обеими нами она рухнет, и прикоснулась пальцем к моей щеке, как бы «пометив» теми же чернилами. А затем нарисовала две линии от глаз к подбородку уже у себя на лице.
– Уборщицы Ужаса навсегда! – вскрикнула Ужа, победно взметнув ладонь.
– Нам нужно придумать название получше, – опять
