Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

я сейчас так уютно устроился. Вчера (если это и впрямь было вчера) оно было куда выше и, прямо скажем, неудобнее. Резное черное дерево, высокая прямая спинка, да и сидеть жестковато. Сейчас же – пожалуйста: чуть ли не вдвое ниже, с изящно выгнутыми подлокотниками, обитое каким-то приятным на ощупь, одновременно мягким и упругим голубоватым материалом. Век бы не вставал… А освещение! Сперва это были самые настоящие факелы на стенах, будто в средневековом замке, но очень скоро их сменили канделябры и люстры со свечами, потом… как же это называла жена?.. ах да, газовыми рожками. А сейчас теплый желтый свет льется из стеклянного шара. Правда, для этого, если я ничего не путаю, надо нажать что-то на стене. Или повернуть…

Мне говорили, что всему виной тяжелая черепно-мозговая травма. То ли я откуда-то упал, то ли меня ранили на войне…

На войне? Я что, воевал?!

Вроде бы проблеск мысли: какие-то мечущиеся тени, разрывающий уши грохот, вспышка… Нет, не помню…

В общем, какова бы ни была причина, в моей бедной голове что-то нарушилось – на этом сходятся все, и я соглашаюсь. Именно нарушилось, и нарушилось, похоже, серьезно. Как иначе объяснить, что я не узнаю вещей, теряю даже самые простые бытовые навыки, а моих лучших друзей и родственников мне нужно представлять каждый день заново? Я бы, наверное, давно свыкся с мыслью о собственной неполноценности и спокойно доживал свой век тихим, безобидным инвалидом, благо проживание мое очень комфортно и беззаботно. Если бы не одно «но».

Кроме вещей и обстановки, меняюсь я сам, и пропавший шрам – это еще цветочки!

Как бы я ни относился к своей многострадальной голове, но кое-что в ней держится весьма прочно и незыблемо, если в моем состоянии вообще можно оперировать такими категориями. Поверьте, совсем недавно ваш покорный слуга был выше, значительно шире в плечах и без этой отвратительной сутулости. Вон то странное приспособление в углу, все забываю, как оно называется (еще бы, вчера его не было!). Совсем недавно я мог запросто поднять эту штуку одной рукой. Сейчас этого не удастся сделать и двумя…

Докурив, я тушу остатки сигары в пепельнице и некоторое время раздумываю, не выпить ли бокал хереса, а то и чего покрепче. Алкоголь все здорово упрощает и помогает мириться с вывертами сознания. Опять же, после определенной дозы ты уже не столь уверен, действительно ли поменялся рисунок обоев в спальне или это тебе только кажется. А когда отключаешься и, проснувшись наутро, не помнишь вообще ничегошеньки из того, что с тобой происходило вчера, этому есть нормальное объяснение. Все не так обидно.

С другой стороны, не слишком ли часто я стал прибегать к этой «анестезии»? Так ведь и спиться недолго.

Спускаюсь по лестнице на первый этаж. Куда я иду? В конюшню. Жена полагает, что конные прогулки по поместью для меня полезны, и я с ней не спорю. Она всегда все знает лучше, а я к тому же люблю лошадей.

Проходя по двору, я почти без удивления наблюдаю за очередной переменой внешнего вида нашего дома. Наверное, удивляться я вообще скоро разучусь. Это чувство у меня… черт, слово забыл… о! Атрофируется.

С некоторым трудом отодвинув в сторону массивную железную дверь конюшни – она опять другая, богом клянусь! – я сразу же чувствую резкий запах. Чем пахнет – непонятно. Не лошадьми. Не кожаной сбруей. Не сеном. Ощущение такое, будто за этой дверью то ли фабрика, то ли химическая лаборатория.

Ладно, чего уж там! Несколько раз энергично вдохнув и выдохнув, словно перед тем, как ринуться в горящий дом (откуда такие странные ассоциации?), вхожу внутрь.

Не может быть! Где мои лошади? И что это такое, во имя всех демонов ада?!

На каменном полу стоят совершенно неведомые мне механизмы на четырех толстых низких колесах. Более всего они похожи на паромобили, если вообразить паромобиль без емкости для воды, котла, горелки, топливного бака и собственно паровой машины. Для всего этого в низенькой, сплюснутой, закрытой со всех сторон коробке – как в нее забраться человеку, интересно знать? – просто нет места. В задумчивости обхожу вокруг ближайшую ко мне… э… повозку? ярко-красную и глянцевую, как кожица спелой вишни. Спереди, сзади и с боков в ее металлическом корпусе имеются окошки, но в помещении довольно темно, и что там внутри, не больно-то разглядишь. Нагибаюсь, для устойчивости положив ладонь на крышу. И тут…

Гнусный, пронзительный и какой-то неживой звук, в котором смешались пароходный гудок, расстроенный кларнет и вопль попугая, многократно усиленные пустым пространством вокруг, бьет меня по ушам. Повторяется вновь и вновь с дьявольской ритмичностью, терзает слух. Мне удается выдержать не более минуты, после чего я самым постыдным образом пускаюсь в бегство, оставив дверь нараспашку. Скорее! Скорее прочь отсюда!

Сам не помню, как оказываюсь в своей комнате. Колет в боку, отчаянно колотится сердце, рубашка на спине и под мышками совершенно мокрая от пота.

– Милый! Что с тобой?

Оказывается, в комнате была жена. Стояла у окна, возможно, наблюдая, как я мечусь по двору, точно курица с отрубленной головой. Боже, какой стыд!

Я закрываю лицо ладонями и чувствую, как на мои плечи ложатся теплые, нежные руки.

– Ну-ну, успокойся, – приговаривает она. – Все хорошо, любимый, я рядом. Я с тобой. Не бойся. Должно быть, это опять приступ.

Киваю, всхлипывая, точно ребенок. А она гладит меня по спине, по волосам и шепчет, словно заклинание:

– Все пройдет. Все скоро пройдет. Все-все-все…

Наконец я чувствую, что в силах поднять на нее глаза.

– Итак, что произошло, дорогой?

– Я пошел в конюшню, а там…

В ее глубоких и бархатных, как тропическая ночь, карих глазах мелькает тень беспокойства:

– Прости, пожалуйста. Куда ты пошел?

– В к-конюшню… – запинаюсь от недоброго предчувствия. Как в воду глядел!

– Но у нас нет никакой конюшни, дорогой. Да и зачем она нам?

Страх, только что свернувшийся колючим клубком где-то на задворках души, тут же радостно лезет вперед, топорща иглы.

– Нет? Но как же… ведь я каждый день езжу верхом… ты же сама говорила…

– Тссс! – Ее пальчик ложится на мои губы, мешая продолжить. – Приступ. Просто приступ. Я так и знала. Не бойся, сейчас я поцелую тебя в лоб, и все пройдет. Вот так. Вот так.

И она действительно целует меня. Снова и снова. В лоб. В виски. В скулы. В щеки. В губы. Легко… нежно… страстно… обжигающе… Мои руки смыкаются у нее за спиной, гладят, пальцы ищут пуговицы