о том врать не буду.
Сидоров летел четвертые сутки — Европа не показывалась. Обожженная кожа слазила лохматой бахромой. Глаза покраснели от сквозняков. Несколько раз на горизонте появлялись птицы, вестницы близкой земли. Сидоров поворачивал за ними, но птицы исчезали, а земля словно опускалась под воду. Из-за резких перемен курса он окончательно запутался в сторонах света. Попытка определиться по солнцу завершилась неудачей. Солнце вело себя как-то не так. Как — не так, объяснить он не мог, но что не так — это точно.
На седьмые сутки скатерть одарила его тазом иссиня-фиолетовой сливы. Наверное, для повидла, но Сидоров съел сливу живьем. Он как раз обнаружил спящего на волнах кита и полдня развлекался, плюя в него косточками. Когда кит выспался и уплыл, Сидоров решил больше никуда не лететь. Да и куда лететь, если с миром приключился ужасный катаклизм и человечество сгинуло во всемирном потопе?
Над морем, в сущности, было неплохо. Еды — слава самобранке! — вдоволь, туалет внизу — бесплатный и бескрайний, воздух в легкие вливался целебный, йоду в нем — ложкой хлебай. Не хватало Нюры и телевизора, но Нюру худо-бедно заменила картина «Женщина» работы неизвестного мастера, а с отсутствием телевизора Сидоров смирился — на войне, как на войне!
Бороться со скукой помогал молодец, устроивший театр одной инсценировки с одним актером. Он равно высокоталантливо изображал юного Гокинса, доктора Ливси и пирата Джона Сильвера, пел «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» и во время очередного представления, войдя в раж, утопил сложенную на краю ковра одежду патрона. Сапог-скороход и ушанка-невидимка тут же были выловлены, но соленая вода не прошла для ушанки даром. После купания она то срабатывала, то не срабатывала, а то делала Сидорова полупрозрачным. Жуть!
Двенадцатый день начался с акул. Они ходили под ковром кругами и недвусмысленно щелкали зубами на кейс с молодцом. Сидоров обратил ковер в кокон, оставив наверху небольшое отверстие и двинулся от греха подальше навстречу далекому неясному облачку. Не потому, что облачко ему было нужно, а чтобы ориентир иметь — скучно лететь никуда. Пока летел, обстоятельно позавтракал глазуньей из пяти яиц с помидорами и запил стаканом березового сока, потом смахнул с самобранки крошки и, сыто мурлыкая про Родину, щедро поившую его, выглянул наружу...
- О!..
В густо-синем, до черноты, небе сталкивались обугленные облака. Будто в ответ на восклицание Сидорова, черную сферу пропороли блистающие ятаганы. В прорехи полился дождь, вытянул длинными нитями из океана гигантские волны и, точно бурлак, поволок их куда-то.
Молния саданула рядом, запахло паленым. Сидоров в страхе захлопнул кокон и приготовился погибать, но молодец не растерялся — сам выскочил из кейса и занял место Афины Паллады.
— Быстрей, быстрей! — закричал опомнившийся Сидоров, и ковер засвистел, набирая скорость.
Спасаясь от урагана, они летели несколько часов, прежде чем Сидоров нашел мужество приостановиться и оглядеться. Невероятно: внизу проносилась обитаемая суша.
Господи, неужели все-таки долгожданная Европа?! Неужели он не сирота на пустынной планете?! Ура, ура, ура! Ура!!! Сидоров достал из чемодана рыбкину икону и совершил религиозный обряд, способный удивить представителя любой конфессии. Кто его, Бога, знает, вдруг он, несмотря ни на что, есть?
Отдав должное Провидению, Сидоров совершил посадку. Спрятал ковер в кустах, надел ушанку и, выбравшись на дорогу, зашагал к строениям, которые приметил сверху. Под колпаком невидимости скрывался полуголый, давно небритый человек в одном сапоге, с чемоданом в правой руке и кейсом в левой. Имущество было прихвачено на случай непредвиденных обстоятельств.
Строения оказались сельскохозяйственной фермой. У изгороди стояли сезонные рабочие Сеня Фридман и Арон Мошиашвили и жарко спорили, какая улица лучше: Дерибасовская или проспект Руставели. Когда Сидоров приблизился к ним на расстояние пистолетного выстрела, коварная ушанка внезапно сделала его видимым.
— Соотечественник? — полувопросил-полуутвердил очевидное Сеня, едва взглянув на Сидорова.
— Соотечественник. — со вздохом согласился с очевидным Арон.
Сидоров, не ожидавший услышать родную речь, попытался перевести это загадочное sootechestvennik на русский, но не сумел и заговорил на иностранном:
— Их бин... Сидоров... Александер, сан оф Филипп... Кес ке се... Гаудеамус игитур, шершс ля фам. Гив ми политическое убежите как беженцу. Френдшип, руси-хинди фройндшафт. Сенк ю вери мач за... э-э-э... теплый митинг! — и запел, разумеется, «Интернационал».
Придя в себя посередине второго куплета, Сеня и Арон разразились словами, смысл которых не мог не дойти до Сидорова. Это были настолько русские слова, что их невозможно передать латинскими буквами.
— Здравствуй, Родина! Принимай блудного сына! — выкрикнул Сидоров, понявший, что каким-то образом попал домой, и в страхе побежал обратно к ковру.
И все! Далее в его памяти случился провал. Осознавать себя он начал через сутки, когда под ковром опять простирался беспредельный океан. Что он делал в эти двадцать четыре часа, где пролетал, что сказали ему вслед Сеня и Арон, — осталось неизвестным.
Тем временем — три года да еще полночи отнял нелегкий переход — добралось войско, ведомое Купоросовым, до чертогов Кощея. Ратники шли бодро, с песнями. У сэра Ланцелота обнаружилось бельканто. Из других происшествий следует отметить травму Ахиллеса, наступившего пяткой на колючку. Конец пути ахейский герой проделал в повозке под опекой Михалыча, лечившего ему пятку примочками.
У чертогов стали лагерем. Собственно даже не у чертогов, а у скального их фундамента — сами чертоги располагались в заоблачных снизу не видных высях. Затворовские мальчики-с-пальчики влезли на скалу с тыла, добрались до высей и доложили, что за облаками барражирует Змей Горыныч. Нижние этажи чертогов, насколько удалось рассмотреть через немытые окна, занимала разная нечисть, изготовившаяся обороняться колдовством и другими нечестными способами, а у лифта засел в засаде Соловей-разбойник, переодетый швейцаром. Словом, Кощей, узнав о выступлении купоросовской рати, времени зря не терял.
— В атаку! На абордаж! — приказал Купоросов.
И завязался бой! Зацепились за скалу кошками и крючьями, ворвались в облака и с ходу взяли первый этаж. Соловей-разбойник отсвистывался до последнего, но не выдержал натиска и унесся в лифте. Нечисть, сдавшаяся на милость победителя, была повязана, значительных персон среди пленных не оказалось. С трофеями тоже вышло не густо, они не стоили воспаления среднего уха, разыгравшегося от соловьиного свиста у Бовы-королевича. Но утешало, что кое-кто из нечисти, в частности африканский Болотный Дух, пожелал присягнуть на верность царю-батюшке и биться против бессмертного супостата, не щадя живота своего. Правда, Болотный Дух был бесплотен и живота не имел.
Тут выяснилось, что, выступая в поход, забыли во дворце текст присяги, а наизусть ее
