Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

подчинённый господина Негашёная Известь бледнел, и наконец, когда ему приказали переводить, он едва смог выдавить ответ, что господин Негашёная Известь в своей стране много слышал о достижениях великого академика Шиммельхорна, что он восхищается продуктами гения академика, которые непостижимы для простых людей, но теперь, к своему бесконечному сожалению, он должен попрощаться с великим академиком и пожелать ему тёплых и покойных снов.

Когда они покидали комнату под враждебным взглядом покойного главного судьи, Папа Шиммельхорн стукнул по столу и расхохотался.

— Теперь, когда меня назфали дер академиком, йа расскашу фам, как йа стал им! Когда-то в Женеве была академия для юных женшшин, унд…

Некоторое время спустя, перехватив несколько ядовитых взглядов от Крёстной матери, Бамби удалось снова заманить его наверх. Она уныло наблюдала, как он раздевается, и впервые в своей взрослой жизни испытала настоящие угрызения совести. Никогда прежде она не встречала такого искусного любовника, но это было не самым важным. Никогда никто нигде не делал для неё ничего, даже специальной мышеловки, не говоря уже о часах с кукушкой с рейтингом X. Она выскользнула из своих одежд, тихо села рядом с ним на кровать и начала всхлипывать.

Папа Шиммельхорн сел.

— Да ты плачешь! — воскликнул он в изумлении. И даже Густав-Адольф, сидевший под кроватью, временно прекратил своё возмущённое ворчание.

Бамби всхлипнула немного громче.

Он потянулся к ней. Она отпрянула — и внезапно вся история полилась из неё рекой. Бамби прерывающимся шёпотом рассказала о том, как позвонила Мама Шиммельхорн, как она сама позвонила Крёстной матери, и о ч-ч-чаепитии, и кто такая на самом деле миссис Каникатти, и о её планах на сыворотку С.О.Д.О.М. и её злополучного изобретателя.

Папа Шиммельхорн слушал молча, если не считать взрывов смеха при мысли о Вэле Каникатти как о лидере Женского освободительного движения. Он не стал протестовать против действий своей супруги, сказав лишь:

— Бедная Мама! Она не понимает ни меня, ни мою сыфоротку, ни то, как мне нрафится хоть иногда хорошо профести фремя.

Он был убеждён, даже впечатлён, но ни в коей мере не встревожен. После того как она указала на опасность, в которую её вовлекла верность ему, описав в ужасных красках судьбу врагов миссис Каникатти, он снова потянулся к ней, вытер её мокрые от слёз щёки своей бородой и сказал:

— Какой срам! А федь это могла быть просто фесёлая фечеринка! Ну, не фолнуйся, дорогая, зафтра я притфорюсь, что ничего не знаю, и мы убешим.

— К-к-как?

— Мы пошлём Густава-Адольфа сказать Маме, чтобы она позфонила ф дер ФБР.

— Ты имеешь в виду своего... своего кота?

— Он есть вумный кот, — ответил Папа Шиммельхорн, вставая с кровати. — Он прифедёт ФБР, унд мы будем спасены, а такше они помешают Фэле играть с сыфороткой. Это опасно. — Он нашёл карандаш и клочок бумаги. — Бамби, теперь ты долшна гофорить со мной так, как будто мы занимаемся любофью — мошет быть, кто-то слушает. Йа напишу записку.

Дорогая Мама, — старательно писал он, пока Бамби издавала соответствующие звуки, — йа ф плену у мафии, унд зафтра леди аус мафии украдёт мою сыфоротку унд продаст её, а её бандиты убьют меня. Так что ты долшна позфонить ф дер ФБР и ПОТОРОПИТЬСЯ! Чтобы спасти мою шизнь!!!!

Он подписал её ХХХ Папа, а затем передал Бамби, которая добавила постскриптум:

Дорогая миссис Шиммельхорн, это всё правда. НЕ звони Вэле, просто вызывай федералов. Это всё ПРАВДА, миссис Шиммельхорн, и я постараюсь держать её подальше от него, пока они не приедут. С любовью, Бамби.

Густав-Адольф, сидевший под кроватью, грубо реагировал на все уговоры.

— Что это за чертовщина, болван? — прорычал он на кошачьем. — Ты притащил меня в эту паршивую дыру с чёртовым слюнтяйским лоточком, чтоб мне провалиться! Думаешь, я педик? Сам играй в эти свои игры. Я останусь здесь!

Точно так же он отреагировал на медоточивое «Кис-кис-кис, хороший котик!» от Бамби.

Наконец, улёгшись на живот, Папа Шиммельхорн ценой поцарапанного запястья вытащил его, всё ещё продолжавшего ругаться. Он снял ошейник от блох, плотно обернул вокруг него записку и крепко привязал её ниткой от колготок Бамби. Затем, игнорируя проклятия Густава-Адольфа, надел ошейник обратно и отнёс своего друга к окну.

— А что, если оно не откроется? — прошептала Бамби, пытаясь поднять раму.

— Чуть-чуть сильнее, — прошептал Папа Шиммельхорн.

Она напряглась. Окно приоткрылось всего на шесть дюймов.

— Это чтобы мы не могли выбраться, — испуганно объяснила она.

— Этого хфатит! — Он поставил Густава-Адольфа на подоконник; и Густав-Адольф, выдав ещё один укоризненный эпитет, выбрался в ночь. На мгновение он присел, разведывая обстановку. В полутора метрах ниже и примерно в двух с половиной метрах от стены дома торчала ветка. Он напрягся. Прыгнул. И исчез.

— Теперь нам не нушно фолнофаться, — сказал Папа Шиммельхорн. — Мы мошем фернуться ф постель.

Бамби позволила отвести себя туда, но не разделяла его стойкости. Она снова села.

— Ты сказал, что твоя сыворотка опасна, — прошептала она. — Почему? Ты... ты же говорил мне, что она позволит людям жить пятьсот лет!

— Она не подходит для фсех людей, — терпеливо ответил он. — Она работает, только если ты стар унд полон жизненной силы, как йа. Если это не так, то сначала она ошень быстро старит тебя — но если ты стареешь без жизненной силы, это очень плохо! — Он рассказал ей о своих экспериментах in vivo с мышами, о Густаве-Адольфе и о том, как сам выпил роковой состав.

Бамби, сидевшая рядом с ним, вздрогнула.

— М-мне бы не понравилось это! — заявила она. — Боже, я никогда не думала, что буду сидеть здесь и молиться о ФБР, но сейчас именно этим и занимаюсь. Что мы будем делать, если они не успеют?

— Мы украдём сыфоротку обратно.

— Я не представляю, как. Она сказала мне, что заперла её в своём сейфе, за фотографией «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» старого Луи в её спальне.

— Я гений, но не по фскрытию сейфоф. — Впервые в голосе Папы Шиммельхорна прозвучала нотка лёгкого беспокойства. — Ну, мошет быть, мы что-нибудь придумаем зафтра.

Наступила тишина, и вскоре он почувствовал, как Бамби заползла к нему под одеяло.

— Я... я никогда никому этого не говорила, — сказала она ему на ухо, — потому что