пространство корабля и тяжёлые впечатления действуют на воображение. Но слова застряли в горле, потому что я знал, что Лещинский прав. Я сам чувствовал это. Шёпот, который преследовал меня, иногда звучал не только в моей голове. Иногда мне казалось, что он исходит от стен, от обшивки, от самого воздуха, которым мы дышали. Словно корабль пропитался им, как дерево пропитывается смолой.
— Далеко ещё до Кейптауна? — спросил он.
— Три недели, — ответил Дымов, стоявший неподалёку.
Три недели. Двадцать один день с этим шёпотом в стенах.
Запись шестнадцатая.
Степанов бросился за борт на шестой день после случая в трюме. Ночная вахта не успела его перехватить. Он прыгнул с кормы, бесшумно, как ныряльщик, и чёрная вода сомкнулась над ним без следа. Температура воды не оставляла никаких шансов.
Вершинин перестал спать. Совсем. Он бродил по палубе, кутаясь в шинель, и бормотал стихи. Не Пушкина. Строки, которые он сочинял сам, и которые становились всё менее похожими на человеческую поэзию. Я слышал обрывки, и внутри всё холодело. Ритм его стихов совпадал с ритмом шёпота. Размер, который не укладывался ни в один из известных мне стихотворных метров. Слова русские, но расставленные так, что смысл ускользал, деформировался, обнажал второе дно, под которым зияла пустота.
Я отнял у него перо и бумагу. Он не сопротивлялся. Просто стоял и смотрел, как я рву исписанные листы, и улыбался. Улыбка его напоминала ту, что я видел на лице Войцеховского у алтаря.
— Вы не понимаете, Николай Андреевич, — произнёс Серёжа тихо. — Оно не враждебно. Оно просто… есть. Как океан. Как гравитация. Мы пришли в его дом и разбудили его, и теперь оно тянется за нами, потому что мы его интересуем. Как нас интересует муравей, ползущий по руке. Мы не хотим причинить муравью зла. Но мы можем его раздавить, сами того не заметив.
— Серёжа, послушайте меня… — А может, и заметив, — продолжал он, не слушая. — Может, ему любопытно, как устроен муравей изнутри. Панкратов… да, точно! Это ведь не жестокость. Это изучение. Оно разбирало его, чтобы посмотреть, как мы работаем. Как часовщик разбирает часы. Но не смогло собрать обратно.
Я ударил его. Открытой ладонью, по щеке. Голова его мотнулась, и на мгновение в глазах мелькнула ясность, как просвет в грозовых облаках.
— Простите, — выдохнул он. — Простите. Оно опять. Простите.
Я обнял его. Он дрожал.
Я дежурил у его каюты, не доверяя ему оставаться одному. Одной ночью, под утро, когда серый свет зимнего рассвета едва просачивался сквозь иллюминатор, Серёжа заговорил во сне. Громко, отчётливо, как на лекции. Я вскочил и прижался ухом к двери.
— Колодец, — говорил он. — Колодец в полу, и из него жар. Оно дышит через колодец. Каждый вдох длится столетие. Каждый выдох, тысячу лет. Мы пришли между вдохом и выдохом. В паузе. Когда оно почти спит. А теперь оно делает вдох, и мы, мы у него в лёгких, мы внутри вдоха, и он втягивает нас обратно.
Потом он замолчал, и я услышал, как он сел на койке и начал шептать: «На берегу пустынных волн стоял Он, дум великих полн…» Голос его дрожал, срывался, но он держался за пушкинские строки, как за канат над пропастью.
Запись семнадцатая.
До Кейптауна мы потеряли ещё двоих. Матрос Кузьмин отказался подниматься с койки, и никакая сила не могла заставить его разжать пальцы, вцепившиеся в край нар. Он умер через три дня, без видимой причины, и Лещинский записал в судовом журнале «сердечная слабость», хотя мы оба знали, что сердце тут ни при чём. Кузьмин умер от ужаса. Сердце его просто решило остановиться, потому что продолжать биться в теле, которое видело то, что видел Кузьмин за закрытыми веками, не имело смысла.
Второй, матрос Архипов, сошёл с ума тихо и окончательно. Он сидел в кубрике, плёл верёвочные узлы и разговаривал сам с собой. Когда к нему обращались, он поднимал голову и улыбался. Улыбка его пугала даже Дымова, а уж Тихон Егорович повидал всякое.
В Кейптауне Лещинский сдал Архипова в британский госпиталь. Диагноз: острый психоз неясной этиологии. Я навестил его перед отплытием. Он сидел в белой палате, на койке, и рисовал пальцем по одеялу. Спирали. Углы, которых даже никогда не видел.
— Он говорит со мной, — сообщил Архипов доверительно, когда я присел рядом. — Каждую ночь. Показывает города. Такие города, ваше благородие, каких вы и не видали. Стоят под водой, стоят под землёй, стоят в небе, только мы не видим, потому что не туда смотрим. А он знает, куда смотреть. И меня научит. Скоро совсем научит. И тогда я пойду.
— Куда?
— Домой, — ответил Архипов и улыбнулся.
Я вышел из палаты и долго стоял в коридоре, прижавшись лбом к прохладной стене. Руки мои тряслись.
Запись восемнадцатая.
Из Кейптауна до Кронштадта мы шли семь недель. Вершинин держался. Он выучил «Медного всадника» наизусть и повторял его так часто, что мог бы читать задом наперёд. По ночам я слышал, как он бормочет в соседней каюте: «На берегу пустынных волн стоял Он, дум великих полн…» Снова и снова, как молитву, как заклинание.
Шёпот ослабевал. С каждой пройденной милей, с каждым днём, отделявшим нас от того берега, тех гор, той лестницы, он становился тише. К экватору я перестал различать его в шуме волн. К Бискайскому заливу он почти исчез. Остался лишь слабый отзвук, какой бывает в ухе после громкого звука, призрак шёпота, тень тени.
Но не для всех. Вершинин признался мне в Лиссабоне, куда мы зашли для ремонта поврежденного штормом руля, что по-прежнему слышит голос. Тихий, настойчивый, терпеливый. Он зовёт. Показывает дорогу назад.
— Я не пойду, — сказал Серёжа, и челюсть его была сжата так, что на скулах выступили желваки. — Я не пойду. Я не пойду.
Он повторял это, как мантру.
В Лиссабоне, пока чинили руль, я сошёл на берег и отправился в собор. Не из набожности, а из какого-то инстинктивного стремления оказаться в месте, принадлежащем человеческой вере, человеческой архитектуре, человеческому представлению о высшем. Я сидел на скамье под готическими сводами, и солнце лило через витражи цветные полосы, красные, синие, золотые, и
