неправильно, вмятая, перекошенная. Глаза профессора оставались выдавлены.
Нейман сидел, раскачиваясь, как маятник, и тихо, монотонно выл. Лоб его был рассечён до кости, и кровь стекала по лицу, заливая глаза, но он не замечал этого. Губы его шевелились, и он повторял одно и то же слово, которое я не мог разобрать. Потом разобрал. Он говорил «пустите». Снова и снова. Пустите, пустите, пустите.
Войцеховский стоял у алтаря, и улыбка его сделалась шире. Неестественно шире. Кровь лилась у него из ушей. Мне показалось, что уголки его рта разошлись дальше, чем позволяет анатомия, и обнажились зубы до самых дёсен. Он смотрел на существо, и существо смотрело на него, если можно говорить о взгляде применительно к тому, что не имело постоянных глаз. Между ними тянулись тонкие, едва заметные нити, дымчатые, полупрозрачные, и Войцеховский раскачивался в такт пульсации центрального тела, как марионетка.
Из горла поляка лился поток звуков, и это уже не те слова, что он читал из книги. Книга осталась на алтаре, залитая кровью. Он говорил от себя, или, вернее, через него говорило то, с чем он соединился. Голос его утратил человеческий тембр и стал многослойным, словно несколько голосов звучали одновременно, накладываясь друг на друга, и среди них слышался один, низкий, рокочущий, от которого вибрировал пол под ногами.
Казимир Станиславович получил то, чего искал. Он добился ответа. И ответ пожирал его, как огонь пожирает фитиль, освещая комнату. Его кожа бледнела, а волосы редели и седели. Наш спутник превратился в древнего старика, а потом просто рассыпался, став прахом.
Панкратов, точнее, то, что осталось от Панкратова, лежало у колонны бесформенным комом плоти, в котором угадывались контуры человеческого тела, перестроенного по чуждому замыслу. Оно шевелилось. Оно дышало. Отростки, бывшие когда-то пальцами, скребли по камню, оставляя кровавые следы.
— Нейман, — позвал я. — Фёдор Карлович, вставайте. Мы уходим.
Штурман продолжал раскачиваться. Слово «пустите» лилось из него непрерывно, ровным потоком, без пауз и интонаций.
Вершинин подбежал к нему и попытался поднять. Нейман вцепился в него обеими руками, и ногти его впились в Серёжины запястья.
— Оно внутри, — прохрипел Нейман, и на мгновение глаза его обрели осмысленность. — Ростовцев, оно внутри меня. Оно показывает мне. Оно показывает, что мы такое на самом деле. Мы… мы ничто. Мы случайность. Плесень на камне, который летит в пустоте, и пустота эта населена, слышите, населена, и те, кто в ней живёт, они старше солнца, они старше звёзд…
Голос его сорвался. Глаза снова закатились. Тело обмякло.
Мы с Вершининым подхватили его под руки и потащили к лестнице. Нейман обвис между нами тяжёлой, безвольной куклой. Ноги его волочились по полу.
Существо позади нас гудело. Шёпот усиливался, и в нём появилась нота, которую я могу описать лишь как нетерпение. Или голод. Не знаю.
Я не оглядывался. Я тащил Неймана и считал шаги. Один, два, три. Лестница. Ступени. Вверх. Вершинин рядом, дыхание тяжёлое, руки скользкие от пота. Свет фонаря, единственного оставшегося, прыгал по стенам, и рельефы на них казались живыми, фигуры извивались, тянули ко мне каменные руки.
Нет. Это показалось. Должно быть показалось.
Мы поднимались. Ступень за ступенью. Нейман бормотал, путая русские и немецкие слова, и в промежутках выплёвывал те же шипящие созвучия, которые раньше произносил Войцеховский. Шёпот внизу не отпускал. Он тянулся за нами по лестничному колодцу, и временами мне чудилось, что за спиной шелестит нечто большее, чем звук. Что отростки существа ползут по ступеням следом, что они вот-вот коснутся моих лодыжек. Я не оборачивался.
Холод ударил в лицо, как пощёчина. Мы вышли из пещеры. Антарктический ветер, минус двадцать, слепящий блеск снега. Никогда в жизни мороз не казался мне таким благословенным.
Илья ждал снаружи. Собаки скулили и жались к нартам. Каюр посмотрел на нас, на наши лица, на Неймана, висящего между мной и Вершининым, и ни о чём не спросил. Он просто начал запрягать упряжку.
Запись тринадцатая.
Обратный путь занял три дня. Мы шли на двух упряжках, потому что третья осталась у входа в пещеру, и собаки, предназначенные для неё, разбежались. Нейман лежал на санях, привязанный ремнями, и то впадал в забытьё, то приходил в себя и начинал кричать. Крики его не походили ни на что, слышанное мной прежде. Не от боли, не от страха. Нечто среднее между хохотом и рыданием, и в этом звуке проскальзывали обрывки слов на языке, которого не существует.
Вершинин шёл рядом со мной и молчал. Лицо его осунулось, вокруг глаз залегли тёмные круги. Он не спал. Я тоже.
Ночью, когда солнце висело у горизонта, заливая ледник оранжевым, я заметил, что Серёжа сидит у костра и пишет в блокнот. Я подошёл и заглянул ему через плечо.
Страницы заполняли рисунки. Геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Спирали, переходящие в углы. Рельефы со стен лестничного колодца, воспроизведённые с фотографической точностью.
— Серёжа, — окликнул я его.
— Я не могу остановиться, — ответил он, не поднимая головы.
Карандаш двигался по бумаге быстрыми, уверенными штрихами.
— Оно у меня в голове, Николай Андреевич. Все эти линии. Я вижу их, когда закрываю глаза. Они складываются в… я почти понимаю, во что они складываются. Почти. Если бы ещё немного…
Я выхватил у него блокнот и убрал в карман. Вершинин посмотрел на меня. В глазах его плеснулась ярость, настоящая, звериная, и на мгновение я его не узнал. Потом лицо его разгладилось, и он опустил голову.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо.
Я кивнул. Горло у меня перехватило.
Нейман метался на санях и выкрикивал слова, которые мешались с хрипом и стоном. Илья сидел в стороне и не смотрел на него. Каюр жёг сухую траву, привезённую с собой из Якутии, и тихо пел что-то на своём языке, монотонное, ритмичное. Когда я спросил его, что он делает, Илья ответил:
— Закрываю уши земле. Чтобы она не слышала, что он говорит.
Я не стал переспрашивать.
Запись четырнадцатая.
Мы добрались до лагеря на четвёртые сутки. Дымов встретил нас у палаток, и лицо его вытянулось, когда он сосчитал возвращающихся.
— Где профессор? Где Войцеховский? Где Панкратов?
— Погибли, — ответил я, и
