слово это прозвучало пусто.
Лещинский осмотрел Неймана и отвёл меня в сторону. Трубка его погасла, и он не замечал этого.
— Что с ним? — спросил доктор. — Физически он почти в порядке, рассечение лба, ушибы. Но рассудок… Он меня не узнаёт. Он смотрит сквозь меня и бормочет на каком-то тарабарском наречии. Я давал ему морфий, он не реагирует. Николай Андреевич, что там произошло?
Я рассказал. Всё. Лещинский слушал, и лицо его постепенно теряло краски, как бумага, из которой вымывают чернила.
— Вы в своём уме? — спросил он наконец.
— Задайте тот же вопрос Вершинину.
— Уже задал. Он подтвердил вашу версию. Слово в слово. Но просто поверить не могу…
Лещинский помолчал, пососал пустую трубку, сплюнул.
— Надо уходить отсюда, — произнёс он. — Немедленно. К кораблю.
Я согласился.
Перед тем как уснуть, я зашёл проведать Неймана. Он лежал привязанный, с забинтованной головой, и глаза его были открыты. Он смотрел в брезентовый потолок палатки и бормотал. Я наклонился ближе, чтобы разобрать слова.
Большей частью он повторял бессвязные обрывки. «Под горой», «оно внизу», «ступени идут и идут». Потом вдруг заговорил отчётливо и ясно, голосом, который не звучал как его собственный, слишком ровный, слишком спокойный для человека с расколотым рассудком:
— Они строили, когда здесь были леса. Тёплые леса, папоротники, ящеры. Они строили храм и спускались вниз, к нему, и кормили его. Потом пришёл лёд. Они ушли. Но оно осталось. Оно всегда остаётся. Оно старше льда. Оно старше гор. Горы выросли из него, как волосы растут из кожи.
— Кто «они», Фёдор Карлович? — спросил я, и голос мой дрогнул.
— Те, кто на колоннах, не люди, — ответил Нейман.
Потом глаза его закатились, и он снова забормотал бессвязно, и в бормотании проскальзывали те самые шипящие, свистящие созвучия, от которых зудело в затылке.
Но ночью Нейман развязал ремни. Как он это сделал, ума не приложу. Узлы вязал Дымов, а уж он-то знал в этом дело. Штурман выбрался из палатки и убежал. В ту сторону, откуда мы пришли. К горам.
Дымов и один из матросов пошли за ним. Следы на снегу вели к хребту, прямо, без петляния, как по компасу. Через два часа преследователи вернулись.
— Не догнать, — развёл руками Дымов. — Он бежит. Босиком, в одном исподнем, по льду, при минус двадцати. И бежит быстрее, чем мы идём.
— И хохочет, — добавил матрос. – Безумно хохочет.
Мы не пошли за ним. Бог мне судья, не пошли. Я знал, куда он направляется. К лестнице. Вниз. К тому, что позвало его.
Утром мы собрали лагерь и двинулись к берегу.
Запись пятнадцатая.
Море встретило нас штормом. «Заря Полудня» плясала на волнах, и каждый удар водяной горы о борт отдавался в моих костях. Я лежал в каюте, завернувшись в одеяло, и пытался заснуть. Сон не шёл. Стоило лишь закрыть глаза, и я видел зал, колонны, пульсирующую темноту.
И шёпот. Шёпот не прекратился. Он сделался тише, на самой грани, но не исчез. Я слышал его в шуме ветра, в плеске волн, в скрипе обшивки. Шипящие, свистящие, клокочущие созвучия, почти складывающиеся в слова. Почти.
Вершинин приходил ко мне каждый вечер. Мы сидели молча, пили коньяк из фляжки Лещинского и не говорили о том, что видели. Говорили о Петербурге, о театрах, о лекциях, о погоде. Говорили о чём угодно, лишь бы не молчать, потому что в молчании шёпот становился громче.
Однажды я заметил, что Серёжа рисует пальцем по столешнице. Спирали. Углы. Те самые фигуры.
Я начал наблюдать за ним, стараясь не выдавать своего беспокойства. Днём Серёжа держался. Он работал, помогал матросам, разговаривал, даже шутил. Но к вечеру, когда свет мерк и тени удлинялись, лицо его менялось. Взгляд делался стеклянным, рассеянным. Он начинал прислушиваться к чему-то, поворачивая голову, как собака, уловившая далёкий звук. И руки его начинали двигаться сами по себе, выводя на любой поверхности одни и те же узоры.
А как-то я застал его в машинном отделении. Он стоял у переборки и царапал ногтем по металлу. На стальной пластине виднелись тонкие, едва заметные линии, складывающиеся в спираль, вписанную в многоугольник, как на рисунках в книге Войцеховского.
— Серёжа!
Он вздрогнул, посмотрел на свои руки, на ободранные, кровоточащие ногти, и лицо его исказилось ужасом.
— Я не помню, как сюда пришёл, — прошептал он. — Николай Андреевич, я не помню.
— Серёжа, — позвал я.
Он посмотрел на свой палец, как на чужой. Отдёрнул руку. Спрятал за спину.
— Оно не отпускает, — проговорил он едва слышно. — Я стараюсь. Я считаю простые числа, как вы научили. Но иногда забываю, какое число следующее, и тогда оно возвращается.
Я велел ему выучить наизусть «Медного всадника» и повторять его, когда шёпот становится навязчивым. Пушкинские ямбы, казалось, помогали. Хоть что-то.
На третьей неделе плавания матрос Степанов, один из тех, кто оставался в базовом лагере и не видел пещеры, обнаружился в трюме. Он сидел в темноте, среди бочек с углём, и тихо смеялся. Когда его вывели наверх, он не мог объяснить, что делал внизу. Сказал, что «кто-то позвал». Что слышит голос «из-под воды».
Я переглянулся с Лещинским. Доктор побледнел.
— Николай Андреевич, — проговорил Лещинский, отведя меня на корму, где ветер заглушал слова. — Я должен вам кое-что сказать. Степанов не единственный. Ещё двое, Григорьев и Осипов, жалуются на бессонницу и головные боли. Григорьев говорит, что слышит «музыку из-под днища корабля». Осипов молчит, но я видел, как он стоит у борта и смотрит в воду, и лицо у него при этом такое, словно вода с ним разговаривает.
— Они не были в пещере, — возразил я.
— Вот именно, — ответил Лещинский, и голос его упал до хриплого шёпота. — Вот именно, Николай Андреевич. Они не были. Они не видели. И всё равно слышат. Оно распространяется. Как зараза. Как чума. Те из вас, кто побывал внизу, принесли что-то с собой, в себе, и теперь это перетекает к остальным.
Я хотел возразить. Хотел сказать, что это нервное расстройство, что замкнутое
