— Ты прости, что я ушел с Майрой, — сказал вдруг Натэниел.
Я остановилась.
— Ты уже большой мальчик, Натэниел. У тебя было полное право найти себе партнера, ты только плохо выбрал.
Зейн стал поглаживать Натэниела по спине, как гладят собак. Натэниел наклонил голову, спрятав лицо за волной волос.
— Я думал, ты будешь моей госпожой, моей верхушкой. Я долго думал, что ты поняла игру. Что ты велишь мне ни с кем не иметь секса. Я так хорошо себя вел, я даже сам себя не трогал.
Я открыла рот, закрыла рот, снова, открыла, но сказать ни черта не могла.
— Когда ты наконец дала бы мне разрешение заняться с тобой сексом, то пусть это даже была бы примитивная ваниль. Ожидание, напряжение, разжигание — этого было бы достаточно, чтобы даже ваниль пошла бы.
Я наконец обрела голос:
— Я не знаю, что такое ваниль, Натэниел.
— Обычный секс, — сказал Зейн. — Как у всех.
Я покачала головой:
— Как бы там ни было, я с тобой не играю, Натэниел. И никогда этого делать не буду.
Он глянул на меня чуть искоса, будто не хотел показывать лицо.
— Теперь я знаю. В этой поездке я понял, что ты даже не знала про игру, в которую мы играли. Ты меня не дразнишь. Ты просто обо мне не думаешь.
Последние слова прозвучали жалостно, но тут уж я ничего сделать не могла.
— Я все время перед тобой извиняюсь, Натэниел. И в половине случаев даже не знаю, за что.
— Не понимаю, как ты можешь быть Нимир-ра и не быть мне верхушкой, но знаю, что для тебя это две отдельные вещи. А Габриэль их не разделял.
— Что такое верхушка? — спросила я.
И снова ответил Зейн:
— Доминант, принимающий покорность Натэниела. Подчиненный называется подстилкой.
Ага.
— Я не Габриэль.
Натэниел рассмеялся, но не весело.
— Ты не рассердишься, если я тебе скажу, что иногда об этом жалею?
Я заморгала:
— Рассердиться не рассержусь, но ты меня чертовски озадачил, Натэниел. Я знаю, что мне полагается о тебе заботиться, но не знаю, как.
Он был вроде экзотического ручного зверя, полученного в подарок, а инструкции в коробке не оказалось.
Он лег на подушку, повернув голову, чтобы видеть меня.
— Я ушел с Майрой, когда понял, что тебя для меня нет.
— Я для тебя есть, Натэниел, но не в этом смысле.
— Не пора ли тебе сказать, что мы можем остаться друзьями?
Он засмеялся, но горько.
— Тебе не друг нужен, Натэниел, а опекун.
— Я думал, что ты собираешься быть моим опекуном.
Я поглядела на Черри и Зейна:
— А вы что скажете, ребята?
— Натэниел из нас самый... — Черри замялась, подыскивая слова, — сломленный. Габриэль и Райна очень постарались, чтобы мы стали подстилками, только на это нас и натаскивали. Они всегда были верхушками, всегда, но Натэниел...
Она пожала плечами.
Я поняла, что она хочет сказать. Натэниел из них самый слабый, самый нуждающийся в заботе.
Поставив саквояж у стены, я опустилась возле кровати на колени и отвела волосы с лица Натэниела.
— Мы все для тебя есть, Натэниел. Мы — твоя семья, твой народ. Мы будем о тебе заботиться. Я буду.
Его глаза наполнились слезами:
— Но иметь меня ты не будешь.
Я встала, глубоко вздохнув:
— Нет, Натэниел, иметь тебя я не буду.
Покачав головой, я подняла саквояж. Все, больше я за один день ничего не могу сделать. Если Марианна этим уроком будет недовольна, пусть себе идет подальше. Может, секс здесь и не должен был подразумеваться, но при том обращении, которому подвергали леопардов Габриэль и Райна, секс все время вылезал наверх. Мне даже не хотелось думать, какое решение этой проблемы Марианна может предложить.
Горячая вода кончилась раньше, чем наполнилась ванна, но мне было все равно. В тесной ванной комнате было и без того жарко, и мысль о горячей ванне не привлекала. Единственное окно было высоко под потолком, и если мыться осторожно, я в нем мелькать не буду. Поэтому я оставила окно открытым, даже шторы не задернула, готовая обрадоваться любому случайному ветерку, и погрузилась в теплую воду без единого пузырька пены. Был только кусок мыла и недогоревшая свечка возле крана. «Файрстар» я положила на уголок ванны, где была моя голова. Попыталась пристроить браунинг, но из-за слишком больших размеров он все норовил соскользнуть в воду.
Я совсем погрузилась в воду и полоскала волосы, когда дверь с треском распахнулась. Я вынырнула, отплевываясь, нашаривая пистолет, и наставила его раньше, чем сумела увидеть, кто там ворвался. Если бы даже я видела, то все равно в этом не было смысла.
В дверях стояла женщина. Маленькая, почти с меня ростом, она тем не менее, казалось, заполнила собой все помещение. Волосы у нее были длинные, каштановые. Челку она не подстригала, и волосы, утончаясь, рассыпались по ее лицу вуалью ниже носа. У них был еле заметный синий оттенок. Одета была женщина в джинсовую безрукавку, и голая мускулистая рука с татуировкой держала дверь, которая рвалась обратно, ударившись о стену. В другой ситуации я бы не приняла эту женщину всерьез, если бы не клубы силы, которые исходили от нее. Выглядела она так, будто шла в какой-то панк-байкерский бар и заблудилась. А ощущалась она как ветер из пасти адовой, горячий и враждебный.
Слишком много силы для столь тесной ванной комнаты. Такое было чувство, что вода в ванне закипела. Пистолет я держала ровно, наставив ей в грудь. Наверное, только это задержало ее в дверях. А на лице ее читалась чистейшая ярость.
У меня вода с волос капала на лицо, лезла в глаза. Я заморгала, подавляя желание протереть ресницы руками.
— Один шаг, еще один, и я спущу курок.
За спиной женщины в дверях вырос Роланд. Мне только этого не хватало. Он был все такой же высокий и загорелый, с теми же короткими курчавыми волосами. Карие глаза обежали помещение и остановились на мне, а я скорчилась в ванне, голая. Пистолет я направляла на женщину, но было искушение.
Он тронул женщину за плечо и сказал своим раскатистым низким голосом:
— Поверь мне, Роксана, она тебя убьет.
Эти слова отбили у меня желание в него стрелять. В ванную заглянул еще один мужчина, выше Роланда, футов шесть. Даже взгляда мельком было достаточно, чтобы увидеть: индеец с длинными черными волосами. Тут же он убрал голову и отвел глаза — джентльмен, оказывается. И сказал:
— Роксана, это недопустимо.
Она стряхнула с себя руки Роланда и шагнула в комнату.
Я выстрелила на дюйм мимо ее головы. Звук был оглушительный. Пуля отколола щепку от двери и ушла в стену. Это был безопасный глейзеровский патрон, так что стенка остановила пулю. Я не боялась пробить стену насквозь.
Уши заложило от грохота. Если бы кто-нибудь сейчас заговорил, его бы никто не услышал. Я глаз не сводила с Роксаны. Она застыла неподвижно, а ствол моего пистолета смотрел точно в середину ее хорошенького личика. Надо было приглядеться как следует, чтобы заметить, что при всех этих татуировках, растрепанных волосах, ликантропской силе она была хорошенькой. Традиционное милое лицо среднеамериканской девушки. Может, потому и татуировки и грива. Если природа не дает тебе оригинального вида, начинаешь ее обманывать.
