горевала, что даже отказалась его съесть. Ах, как жаль, что теплокровных людей в жилых пещерах заводить нельзя! Нагретая внутренним теплом его чистой крови словно маленьким солнцем, Рахель уснула так хорошо и сладко, как в жизни своей не спала.
Глава 8
Боб
На утро оказалось, что рана воспалилась, края напухли, из-под оторванной чешуйки сочится гной, а хумуса невозможно успокоить, как Рахель его ни трясла в здоровой руке — раненой было не шевельнуть без острой боли. Наверное огонь магического зверя был ядовитым, или лишайник, которым она затыкала свежую рану, отравленным и грязным, как не крути — плохи её дела. Навеянный теплокровным младенцем сладкий сон исчез, столкнувшись с суровой действительностью: вне Горы у неё нет шансов сохраниться самой и сохранить это хумо. Там был Абрра, умеющий лечить больных мелких животных, там была варёная пища из особенных тёртых кореньев, которой их вскармливали, если самка бросала младенца, а такое случалось частенько. В то время как здесь нет ничего. Либо они вместе умрут, либо Рахель им подкрепится перед обратной дорогой и с помощью Змеи-Праматери кое-как вернётся в Гору. Если вспомнит, в какую сторону идти. Жаль, конечно, да что поделаешь? Она сама больна. К тому же хумуса попросту нечем кормить, его голодный крик непременно привлечёт новых незваных гостей, жителей подземного туннеля наподобие мотылька, под шкурой которого сохранялось тепло даже холодной ночью. С одной лишь разницей: Рахель теперь не боец. Измотанная раной и детским криком, она провалилась в болезненный сон, подобный холодному, но с беспорядочными яркими видениями. Однажды с ней такое было, очень давно, когда юная совсем Рахель сожрала ядовитого паука, мать еле отпоила её травами. Как и в те тяжёлые дни ей постоянно грезилась всякая всячина: то Рахель снова оказалась в Горе и протягивала мелкого хумуса Абрре, чтобы тот излечил его и накормил. То казалось, что она на черепахе, перебирает детёнышей в поиске самочки, но самочек не было — одни самцы почему-то. То снова билась с мотыльком и никак не могла одолеть, а он всё хватал и грыз Рахель за больную руку. Проснулась в ознобе, вялая, полуживая. Детёныш разрывался от крика, слишком тупой, чтоб внять словам и умолкнуть. Безмозглый хумо!
— С-съешь его, — повторила она себе. — Быс-стрее!
Хоть для кого-то мучения закончатся.
Рахель с трудом встала из кучи шерсти, как замороженная. И лишь тогда увидела, что в тёмном проёме, на выходе из мотыльковой пещеры, где она спряталась, стоит нечто, ни на что не похожее. Сперва Рахель подумала, что дальше спит и бредит, затем поняла, что не спит. Это был взрослый хумус, но не черепашник: его термуха была по кускам сшита из всевозможных шкур. Были там как рукотворные, так и звериные. Он вонял, как целый загон скота, а на голове красовалась — Змея-Праматерь! — ритуальная маска, но не металлическая, как дома, а такая же бурая, как всё его облачение. Хумус не нападал, просто молча смотрел на неё и на ребёнка. Больше на ребёнка, но и на неё тоже. Рахель только что готова была сожрать к пс-су свою добычу, но что-то глубоко внутри заставило её снова припасть на здоровые конечности и упереться в пол хвостом.
— Моё! — сквозь зубы процедила она, хотя прекрасно знала, что хумус её не поймёт. И что метни он сейчас камень из пращи, сил увернуться не останется.
Однако, камнями тот не кидался, не кричал, не убегал. Вместо этого приподнял свою ритуальную маску, обнажая неправильное старческое лицо с багровой опухолью на щеке, из которой рос ещё один маленький нос, с третьим глазом на переносице. Он был явным вырожденцем и носил на себе уродства.
— Твоё так твоё, успокойся, — вдруг произнёс пришелец совершенно внятно.
Нет, это был определённо бредовый сон! Ведь хумусы не умели говорить, только лаяли.
— Кажется, Змея-Праматерь решила наказать тебя и осуществила твою мечту, — удивительный старик добавил поговорку скотского лекаря Абрры и улыбнулся.
— Ты говоришь? — недоверчиво воскликнула Рахель, поднимаясь во весь рост. — Почему ты говоришь⁈ Я с-сплю…
— Я изучал язык древних репти по старым аудио, — ответил тот. — Да и практику имел с, хм, носителем. Идти можешь?
Он лапой указал на её безвольно висящую руку. И Рахель вдруг стало безразлично, куда поведёт её этот старый выродок, лишь бы подальше отсюда — слишком устала и разболелась.
Звали хумуса Триглазый Боб. Был он грамотным и любознательным вырожденцем, как сам говорил — мутантом. Его уродство оказалось вросшим братом-близнецом. Жил он в тех же катакомбах на довоенном складе, случайно найденном очень давно, за огромной металлической дверью, которую Боб сумел открыть и закрыть хитростью, в Степь уже много лет не поднимался.
— А мне зачем? — пожимал плечами он. — Тут всё для жизни. Халява! На мой век хватит и тебе останется. А там народ лихой — обязательно все припасы заберут.
Триглазый Боб объяснил Рахели магию древних хумо, но уже потом. Сказал, что называется она словом наука. Этой самой наукой он умел зажигать небольшое светило в своих пещерах, делать горячей пищу и многое другое. Первым делом, закрыв металлический вход, он повёл Рахель по своему жилищу. Места у него было — как в Горе! Хозяин склада взял какую-то пыль, насыпал в небольшой слюдяной сосуд, налил туда же тёплую воду, и та стала белой. Магия!
— Дай ему, — он кивнул на багрового, визжащего, уже охрипшего от крика младенца.
— А он не с-сдохнет? — с опаской спросила Рахель.
— Не сдохнет. Детское питание, довоенное! — Боб показал какую-то штуку, Рахель только и смогла разобрать картинку, изображавшую подобного детёныша. — Вот, смотри, здесь полоски и написано: маде зи дойч.
— Знак, — шепнула она, думая, что этот старый больной хумо — чудак наподобие Абрры.
— Качества! — хозяин склада поднял кривой грязный палец.
Рахель взяла сосуд, но после только щупала воздух языком и тупо смотрела на него, не понимая, что делать дальше. Видя её неловкость, старик забрал ребёнка из ослабевших рук и сам вставил верхний, непрозрачный конец сосуда в маленький беззубый рот с розовыми дёснами. Младенец, к изумлению Рахель, заткнулся и начал мерно надувать щёки, высасывая угощение, а выпив всё до дна, отрыгнул воздух и немедленно уснул, уже во сне пустив струю из крохотного пениса.
— Как ты его зовёшь? — спросил он.
