– Я очень осторожна. Их так много, что работы хватит на века. И пока последний из них не будет уничтожен, я не упокоюсь.
– А меня ты тоже отдашь охотникам?
– Придет время, и охотники полностью очистят мир от нечисти. Ты должна понимать, что упырям не место среди живых. Я могу лишь дать тебе надежду. Помогая мне в моей миссии, ты сможешь выслужить прощение души.
– Зоя, может, тебе стоит и Ирине дать шанс на искупление?
– С Ириной – вообще сложная история. Она осознано совершила грехопадение. Ее к этому готовили с детства…
Меня словно молнией прошибло от услышанного. Я чувствовала себя преданной. Я столько лет искала оправдания маминому поступку, и винила в ее смерти всех и каждого. Но теперь выяснилось, что мама изначально не собиралась жить. Зачем же она выходила замуж? Зачем меня родила? Нужно быть по-настоящему бездушным монстром, чтобы так хладнокровно разрушить еще и наши с отцом жизни.
Каким бы ни было мое теперешнее естество, монстром становиться я точно не желала. Я еще не полностью осознала, каким тяжким грехом очернила душу, но искренне раскаиваюсь в содеянном. И если есть хоть малейшая возможность очиститься, я буду за нее хвататься, несмотря ни на что. Конечно, мысль о том, что из-за меня кто-то может пострадать, пугала. Я не жаждала ничьей гибели. Но еще больше пугало – не оправдать доверие Зои. Она – моя семья, единственная и настоящая. А семью не предают!
– Зоя, – неуверенно промямлила я, – ты можешь рассчитывать не только на мое молчание, но и поддержку.
Воодушевленная моим заявлением, девушка сжала меня в объятиях. Так крепко она еще никогда не обнимала меня. Но продлилась идиллия недолго. Она по привычке взглянула на часы и сказала, что нам нужно идти дальше.
Мы пробирались через заросли кустарников и поваленные ветром сухостои. Кое-где приходилось взлетать, в прямом смысле слова, а где-то проползти. Зоя постоянно прислушивалась, нет ли поблизости нежелательных случайных свидетелей. И когда мы миновали неглубокое болотце, Зоя перестала озираться, так как периметр под контролем. Мне еще только предстояло выяснить, что означала ее последняя реплика.
Мы пришли к заброшенной сторожке. Неприметная ветхая покосившаяся постройка, прильнувшая к корявому дереву, вовсе не походила на убежище упырей. Там-то и одному места маловато. Но с выводами я не торопилась – научена предьдущим опытом. (Когда неказистая с виду подвальная дверь оказалась замудренной.) Мы пролезли внутрь. Изнутри сторожка оказалась еще меньше, чем я себе представляла. Доски, служившие стенами, глубоко утопали в земле. Под ногами мягким ковром разросся мох, из-за которого едва прощупывалась твердь. А с потолка, словно лианы, свисала колючая поросль.
Зоя прильнула к стволу дерева, которое служило опорой постройке. Она нащупала пальцами трещину в коре и вставила магнитную карту. И это дерево оказалось с секретом! Прямоугольный кусок коры подался вперед и влево, обнажив мигающую желтым цветом кнопку. Девушка нажала на нее и подошла ко мне. Она перехватила сверток, который я прятала за спиной, и ловко сунула его себе за пазуху. Она отодвинула меня на безопасное расстояние. Я почувствовала легкую дрожь земли. Сначала в полу образовалась щель, через которую робко пробивался свет. Потом настил, поделенный надвое, раздвинулся, открывая проход вниз. Мы спешно спустились по бетонной лестнице и ставни над нами сомкнулись.
Из глубины подземелья доносился тусклый свет и мрачный гул. Мы прошли по проходу в огромный вестибюль, где возмущенно голосили «вынужденные переселенцы». Мы прошли через весь зал, но никто даже не удостоил нас взглядом. Быть не замеченной – по мне. Если честно, меня пугала вся эта публика. И не только численностью, но и клыками.
Зоя привела меня в небольшую комнатку, размером два на два метра, похожую на каменный склеп. Из мебели, только мягкое кресло в углу и небольшой матрас, скрученный валиком, на полу. Над дверью в треснутом плафоне жужжала еще не накалившаяся лампочка. А под потолком на решетке воздуховода забавно танцевала толстенная паутина. Зоя торопилась вернуть книгу на место, и я осталась в одиночестве сидеть на пыльном матрасе, как пленник в узнице. В голове была лишь одна мысль: лишь бы Ирина ни о чем не догадалась.
Зоя вернулась быстро. Она принесла с собою уже знакомые мне пакетики с кровью. Как только я подумала о еде, мое нутро отозвалось сильнейшей жаждой. Я с благодарностью приняла пакетик, и с животной страстью принялась глотать содержимое. Когда пьешь кровь из пакетика, не чувствуешь себя монстром. Печально, что и человеком больше не являешься. Сама виновата! И теперь, когда я была сыта, я неожиданно для себя заключила, что мое существование не так уж и печально, как я себе его описывала. Я удовлетворена физически, но больше морально: я – не брошенный котенок, у меня есть заботливый хозяин.
– Эй, как ты? – спросила Зоя.
– Я мертва. А так все в порядке, – съязвила я. – А что там за крики?
– Там около двух сотен разъяренных вампиров. Они жаждут найти зачинщика беспорядков, из-за которого им пришлось уйти в подполье.
– Странно слышать, – ухмыльнулась я, – они и так постоянно прячутся.
– Это не совсем так. Многие из них – слогеры – обеспечивают финансовую стабильность Ветви. Им по роду деятельности приходится контактировать с людьми. Если эвакуация затянется, то будут и неприятные последствия.
– Контакты с людьми? – удивилась я. – А как же тайна существования, жажда, солнечный свет?
– Солнечный свет губителен лишь на рассвете, днем солнце вызывает болезненное недомогание и ожоги, но у нас есть средства защиты. Жажду подавляем, – девушка потрясла опустошенным пакетом от донорской крови. – Мы не распространяемся о нашем происхождении, а в глазах людей мы такие же люди, как и они.
– Только «мы» – ходячие мертвецы.
– Мы – гомотоги – особая форма ассимиляции саморегенерирующихся клеток, движимых геном «Проклятия Лилит». Нынешние ты и я – это не мы при жизни. Когда мы были живы, то существовали как целостный организм. Наследное проклятие дремало, не выдавая себя ни единым признаком. Теперь мы – лишь имитация целостности. Все наше тело состоит из хорошо сплоченных пораженных проклятием клеток. Их связь настолько сильна, что мы во всем превосходим людей. Но в то же время эта связь хрупка. Рассветные лучи моментально превращают клетки в тлен, прах, ничто.
– Зоя, – перебивая девушку я влезла с новым вопросом, – тебе 99 лет. Правильно?! Моей маме почти 37. Почему вы выглядите гораздо моложе? И почему среди них, – я кивнула в сторону двери, – нет стариков?
– Старость, в общепринятом смысле – есть износ тела. Наши клетки не подвержены износу. Если наследник слишком юн, то клетки постепенно видоизменяются до полной зрелости и замирают в развитии, а если наследник стар, то клетки омолаживаются до нормы.
