2
Как бы то ни было, это был шанс вырваться из города и намотать пробег на старый «Краун Вик». Он собрал кое-какую одежду и мелочи, в том числе два запасных магазина к «Глоку», затем выехал на шоссе Интерстейт-5 и двинулся на юг из города. Роясь в кассетах, разбросанных по салону «Краун Вика», он выбрал меланхоличный альбом «Jazz Impressions of New York» который, невзирая на название города, создавал идеальный фон для дождливого и унылого сиэтлского послеполудня.
К тому времени, как он остановился заправиться, купить пакетик семечек подсолнуха и кофе, который засыпал «Сплендой» сверх всякой меры, дождь утих, и солнце, казалось, жаждало произвести впечатление на остаток дня, прежде чем скатиться за горизонт океана. Джефферс обнаружил, что пребывает в неожиданно хорошем расположении духа. Он объяснил это своим отъездом из города, который порой ощущался как петля на шее. В последнее время слишком много ночей было потрачено в «Маккорли» — с большим пальцем, водящим по краю стакана с виски, пока мутное отражение осуждало его из зеркала, прикреплённого к стене и тянувшегося вдоль всей стойки. Никто не мог бы поспорить с тем, что за последний год он пьёт куда больше. Впрочем, Вики в пьянстве он не винил — напротив, был ей за него благодарен. Её поспешный уход из его жизни дал ему весомую причину снова взяться за старую привычку. Человек не алкоголик, если у человека есть причина пить. Ему, по крайней мере, так казалось. К тому же перед кем ему теперь отчитываться?
— Ни перед кем, — произнёс он вслух, удивившись звуку собственного голоса. Он снова был на дороге — бумажный стакан горячего кофе стиснут между бёдер, плавные звуки альт-саксофона Десмонда, подчёркнутые небрежными щёточными проходами Морелло, составляли ему компанию.
Где-то между Портлендом и Сейлемом он решил свернуть к побережью, выпустив старый «Краун Вик» на простор шоссе 101 США. Джефферс, выходец с восточного побережья — он перебрался сюда с первой женой, Корой, в начале девяностых, — всё ещё испытывал власть, которую великолепие тихоокеанского Северо-Запада имело над ним. В тот день Тихий океан выглядел как кованое олово, увенчанное белыми гребнями волн, и панорама была столь грандиозной, что Джефферс различал кривизну земной поверхности. Он вдавил педаль акселератора, и восьмицилиндровый монстр зарычал и выплюнул из выхлопной трубы чёрный дым. Джефферсу удалось удержать стрелку спидометра на стабильных восьмидесяти пяти милях, пока в зеркало заднего вида не показался полицейский мотоцикл. Он сбросил передачу и позволил «Вику» замедлиться до лёгкого галопа, не отрывая глаз от зеркала заднего вида и крошечной фигуры в шлеме на мотоцикле с полицейскими огнями, лавировавшем сквозь чёрные клубы выхлопа. В конце концов — и к счастью — коп свернул на съезд, и Джефферс снова с хохотом бросил педаль в пол.
По этому конкретному участку трассы он ехал не впервые, хотя в прошлый раз это было больше года назад. Тогда он ещё был с Вики, и они ездили на какой-то уикенд с дегустацией вин — она о нём вычитала в каком-то журнале или что-то в этом роде. Когда солнце начало опускаться за горизонт океана, а вода засветилась огнём алых и оранжевых тонов и всех цветов осенней листвы, Джефферс теперь недоумевал, как мог просчитаться со временем, которое требуется, чтобы проехать прибрежную дорогу. А ехал он к окрестностям Брукингса — что уже почти граница с Калифорнией. Он то и дело останавливался за кофе, чтобы поддерживать уровень кофеина, но это лишь вынуждало его чаще выходить помочиться у обочины.
К раннему вечеру он устал и охладел к пейзажам, раздражённый неуправляемым мочевым пузырём. Он заночевал в каком-то безымянном городке на побережье, где из окна номера мотеля были видны скалистый берег и маяк, вонзавшийся с полуострова в небо, точно перст Господень.
В номере он разделся до майки и боксёров, разложил на застоявшихся мильдью простынях целый пир из фастфуда и принялся изучать бумаги из папки-гармошки.
Сверху лежали материалы на Томми Даунинга, составлявшие большую часть документации. Медицинские отчёты, заключения, истории болезней, квитанции за домашний уход — весь этот ворох. Мало что из этого поможет выяснить, что в итоге произошло с мальчиком — и с его пропавшими друзьями, — однако Джефферс всё равно прочёл всё до конца. Когда он наткнулся на глянцевые фотографии двадцать на двадцать пять сантиметров с ранениями Даунинга, его передёрнуло. Карл Даунинг описывал ему ранения сына, но это был первый раз, когда Джефферс видел их собственными глазами. На животе и верхней части груди мальчика были зазубренные разрезы, предположительно нанесённые каким-то крючковатым клинком (согласно отчёту), которым был вырван значительный объём ткани; для закрытия ран потребовалось и зашивание, и скобки. К счастью, ни один из жизненно важных органов мальчика не был повреждён.
Медицинские отчёты квалифицировали состояние Даунинга как «имеющее кататонические черты» — в частности, отсутствие двигательной активности (обозначенное в отчёте термином «каталепсия»), невозмутимый ступор и хроническое апатичное состояние. В качестве причины его состояния указывалась «тяжёлая психологическая травма».
Джефферс перевернул страницу к следующей пачке документов — официальному полицейскому отчёту из Коустал-Грина, штат Орегон. Он начинался с появления Даунинга в городе приблизительно три месяца назад — растерянного, обильно истекающего кровью, неспособного ни говорить, ни понимать происходящее. Несколько свидетелей увидели, как он шатается по одной из лесовозных дорог, петляющих вверх по секвойному лесу; часть из них в конце концов подошла к мальчику и оказала посильную помощь — то есть усадила его на землю и вызвала полицию. Когда полиция прибыла, Даунинга немедленно доставили в больницу, где занялись его ранами. Его тогдашнее состояние звучало ничуть не лучше нынешнего. На фотографиях, сделанных полицией и приложенных к отчёту, был совершенно другой мальчик — не тот, что на снимках, показанных ему Даунингами в Сиэтле. Ни намёка на лукавый блеск в глазах, ни самоуверенной полуухмылки, ни уверенной осанки. Мальчик на полицейских фотографиях выглядел как фотографический негатив того другого мальчика. На каждом снимке выражение лица Даунинга выдавало ужас, который Джефферс мог лишь вообразить.
