серый город, превратить его в огромный пылающий костёр. Взмах сильных крыльев – и ещё один человек-факел. Цель поражена, потеряна, оглушена неведомой прежде жаждой жизни. Человек рассеянно смотрит на время и понимает, что тратил его впустую. Ему безумно жаль, и он взволнован до дрожи. Теперь он больше не раб бессмысленной суеты. Лидия ликует. Больше огня, больше жара, больше жизни, пока не пришла глухая и страшная ночь души.
* * *
Сумерки медленно подъедали остатки закатных лучей, слизывая их с домов и улиц города. Лидия чувствовала, как сильно устали крылья, но у неё ещё было в запасе полчаса. А потом она уже ничего не сможет сделать для людей до самого рассвета. Скольких из них потушит ночь, она не знала. Она гнала эти мысли прочь, ведь сегодня она особенно хорошо поработала, и везде светились огоньки пробудившихся душ.
Первый в списке
– Тебе не кажется, Зульфи, что в этом городе стало слишком светло этой ночью? – поморщился кривенький коротыш в потёртом пальто. – Это всё осень, люди догорают перед зимой.
– Нет, Макси, всё дело в этой пернатой занозе Лидии. Сломить бы ей хоть одно крылышко хотя бы на сутки, и город был бы наш. Но нет же, теперь тушить их всю ночь.
– Давай начнём вон с того, который в пыльном чулане скрипку уже час ищет. Мол, где моя детская мечта? Дорогая, я снова решил играть, и бла-бла-бла. Или, может, вон с той, у которой «любви все возрасты покорны». Прихорашивается перед зеркалом, старая дура, – и Макси мерзко хихикнул. – Или, может, эта – победитель в номинации «дорогой, давай заведём второго ребёнка?» Ты видел его вытянувшееся лицо? Умора. Так что выбираем на разминку: разочарование, унижение или развод?
– Пусть будет скрипка, – решился, наконец, Зульфи.
* * *
Ему было пятнадцать, когда он перестал играть. Спортивная карьера по желанию отца плохо сочеталась с музыкальными вкусами матери. А потом авария забрала их самих и все их предпочтения вместе с подвижностью правой руки. Со временем руку восстановили и собрали заново, а вот душа так и осталась лежать там, на обледенелом асфальте, раздробленной на долгие годы. А сегодня он шёл по улице и внезапно почувствовал резкую боль в голове. Отпустило почти сразу, но что-то изменилось внутри. Он еле дождался завершения рабочего дня. В груди разрастался жар. Кололо и щипало, как после лёгкого обморожения при попадании в тепло. Впервые за долгие годы ему захотелось играть. Ту мелодию, ту самую, что так любила слушать мать. Мужчина весь взмок прежде, чем смог достать с самого дна кладовки заветный футляр. Он не помнил, ослабил ли струны и закрепил ли смычок в футляре без напряжения, когда убирал скрипку подальше от себя. Он ничего не помнил, кроме пелены слёз, застилавшей глаза.
Расстрел
Мужчина бережно вытащил скрипку из пыльного футляра, ласково провёл кончиками пальцев по грифу, легко коснулся струн. «Теперь всё будет иначе», – подумал он с нежностью.
– Зульфи, да его, походу, сильно шарахнуло. Смотри, как вцепился в свою деревяшку. Здесь простой пылью разубеждения не взять.
– Чёрт, Макси, доставай обойму претензий и заряжай жену до красной отметки. Она уже и так на взводе. Сердечное спасибо её работе. Ща пойдёт жара! Не одна Лидия тут может зажигать, – заржал Зульфи.
* * *
Она ворвалась в спальню с перекошенным от ярости лицом и стала на него истошно кричать.
– Это невыносимо! Ты пилишь и пилишь свою скрипку уже три часа. Ты сводишь меня этим с ума! Я работаю как проклятая, прихожу домой и мечтаю о тишине и покое, а вместо этого у меня начинается вторая смена, только без орущих детей и их невыносимых родителей.
– Но, Мари, я лишь хотел, – попытался вставить он, когда она переводила дыхание.
– Что ты хотел? – перебила она его. – Доконать меня окончательно? Я миллион раз слышала о трогательной истории про скрипку и разрушенную мечту. С меня хватит. Мало того, что я замужем за калекой и вынуждена всё тянуть одна, так ещё и это.
Огнемёт претензий почти разрядился и замигал жёлтым.
– Зульфи, а теперь давай мой любимый последний залп до синей отметки, – захихикал коротыш. Зульфи ухмыльнулся и спустил невидимый курок.
Женщина направилась к выходу из комнаты, но внезапно задержалась на пороге и, не оборачиваясь, бросила напоследок:
– Чтобы утром её здесь не было.
Дверь захлопнулась. Обойма пуста. Скрипка снова похоронена в футляр. Ещё один пожар души успешно ликвидирован ледяным безмолвием внутреннего оцепенения.
– Ну что, Макси, погнали дальше. Как сказал какой-то умный, нас ждут великие дела.
Зверолюбец
Днём Алана посетила отличная идея. Будто само вдохновение коснулось его крылом. Всё, что он создавал до этого, казалось ему теперь банальным и мелким. Этой осенью на показ он представит совершенно новую коллекцию одежды из натуральных материалов. Она станет квинтэссенцией его карьеры дизайнера. В мгновение перед мысленным взором Алана заструился шёлк, замелькали изящные текстуры змеиной кожи, возникла цветастая мозаика из лоскутов натурального меха, рассыпались перья всех форм и оттенков.
Алан делал эскизы как безумный. Боялся, что важные детали видения выскользнут из памяти безвозвратно. В итоге от напряжённой работы незаметно для себя самого он задремал прямо на стуле, выронив из рук альбом со свежими эскизами.
* * *
– Чёрт бы побрал эту Лидию, – выругался Зульфи, вычёркивая сорок второй номер из списка в засаленном блокноте, – почему им нельзя просто взять и самим затухнуть?
– Было бы отрадно до зубовной боли, – скребя кривыми пальцами грязный затылок, хихикнул Макси.
– Зубной, бестолочь. Ладно, давай сюда следующего по списку. Кто тут у нас? Модельер. Слово какое мудрёное. Да он ещё и «зверолюбец». С тобой, дружок, я точно знаю, что делать. Макси, тащи сонный паралич.
* * *
Алан в ужасе таращился на звериные морды, склонившиеся над ним. Тугие верёвки больно врезались в кожу и не давали пошевелиться. Он хотел закричать, но не мог разлепить губы. Во рту явственно чувствовался привкус железа. Он провёл языком по внутренней части губ и в отчаянии замычал, выпучивая глаза ещё сильнее.
– Не пялься ты так, а лучше зацени – это же натуральная шёлковая нить! Жаль, что ты не можешь сам увидеть красоту, плотность и размер стежка. Шелкопряд пожертвовал ради тебя. Говорит, такие тонкие губы просто грех не зашить, – дружелюбно сказал Бобр.
– Друзья, – обратился он к собравшимся, – а вам не кажется, что эти выпученные глаза с кровавыми прожилками портят весь вид?
