августовское утро, после долгого душа, она съела омлет из яичных белков с кейлом и цукини, приготовленными на столовой ложке оливкового масла, и украсила всё тонкими ломтиками авокадо. В сценарии её героиня была описана как «с осиной талией», и это означало не то, что женщина напоминала насекомое, а лишь то, что при пышном верхе и низе посредине она отличалась крайней умеренностью.
Как всегда, поев, Ребекка вручную вымыла и вытерла тарелку, приборы, сковородку, венчик и прочую утварь. Всё это она оставила в кухонной раковине — пусть одна из домработниц потом разложит по посудомоечной машине. По причинам, которых она не понимала и никогда не пыталась анализировать, мысль о том, что кто-то увидит следы масла или россыпь крошек, оставшихся после её еды, вызывала у неё глубокое беспокойство, почти тревогу.
Хотя эта навязчивая потребность убирать за собой проявлялась дома сильнее, чем за пределами его стен, иногда она брала верх и в ресторане. В сумке у неё всегда лежали одна-две упаковки влажных салфеток. Порой, закончив каждую перемену блюд, она тщательно протирала тарелку, прежде чем официант возвращался её убрать, — но только если ужинала с теми, чьи собственные причуды были настолько колоритны, что её влажные салфетки не вызвали бы у них даже поднятой брови, а это касалось почти всех в её кругу общения.
Эта безобидная одержимость проявлялась не во всех областях её жизни, но не ограничивалась одним только обеденным столом. Закончив принимать душ, она сгоняла воду со стен и пола скребком, а потом насухо вытирала всё полотенцами, чтобы никто, не дай бог, не обнаружил ни следов высохшей воды, ни скоплений мыльной пены, ни, Боже упаси, выпавшего волоса — с головы или откуда-нибудь ещё. Она вытирала кусок мыла, чтобы убедиться, что он чистый, оттирала мыльницу, начищала лейку душа, ручки кранов и всю остальную фурнитуру. После того как она чистила зубы, раковина в ванной становилась чище, чем была до этого.
Однако если беспорядок создавала не она сама и он никак не был связан лично с ней, Ребекка могла относиться к нему с таким же равнодушием, словно его вовсе не существовало. Однажды в сочельник, когда домашнюю прислугу отпустили на четыре дня, какой-то пьяный гость изверг содержимое желудка на диван в гостиной. Ребекка просто закрыла дверь в благоуханную комнату и позволила этой обильной рвоте впитаться в обивку так глубоко, что купить новую мебель оказалось дешевле, чем перетягивать пропитавшийся ею секционный диван.
Итак, когда посуда и принадлежности, использованные при приготовлении завтрака, были вымыты, вытерты и составлены в раковину в ожидании домработницы, Ребекка направилась к парадной двери. У неё впереди была целая череда визитов — к парикмахеру, мастеру по ногтям, на эпиляцию ног. Она вышла на переднее крыльцо, достаточно просторное и обставленное как полагается, чтобы на нём без труда можно было провести первый акт коктейльной вечеринки как минимум на пятьдесят человек.
На подъездной дорожке её ждал электромобиль цвета карамельного яблока, готовый либо стильно везти её по делам, либо рассыпаться на части, когда его трёхтысячефунтовая литиевая батарея вспыхнет огнём, — вероятнее, всё же первое. Один её знакомый, знаменитый режиссёр, едва спасся, когда его электромобиль именно так себя и самоликвидировал. На следующий день он купил ещё два, потому что, как он сказал:
— Моя преданность этой технологии — основа моей веры, а всем нам нужно во что-то верить.
Управляющий её имуществом, Уильям Плантагенет, следил за тем, чтобы этот яркий седан всегда был заряжен, безупречно чист и стоял именно там, где нужен, когда нужен. До того как он сменил имя ради актёрской карьеры, его звали Нед Фаркус, а потом он провалился в актёрстве с таким сокрушительным треском, что подумывал снова обратиться в суд и вернуть себе имя, данное при рождении. Впрочем, в Фаркусе тоже не было ничего особо привлекательного.
Когда Ребекка устроилась за рулём и потянула дверь на себя, закрываясь, её охватило тревожное ощущение, будто вот-вот случится нечто, что изменит ход её жизни, — нечто похуже взорвавшейся литиевой батареи.
[Предыдущее предложение — вопиющий пример предвосхищения, сюжетного приёма, создающего у читателя приятное ожидание. Однако, как автор, я чувствую необходимость быть с вами честным, даже ценой этого вторжения, и вынужден признать, что, помимо вклада в нарастающую атмосферу угрозы, это «тревожное ощущение» Ребекки служит ещё и эффективным способом закончить первую главу прежде, чем она станет слишком длинной. Исследования показывают, что современные читатели предпочитают главы покороче. Перед покупкой романа они «пролистывают» его, пробуют прозу на вкус, оценивают удобочитаемость шрифта и убеждаются, что количество глав обещает быстрое чтение. Поскольку Ребекка богата, гламурна и принадлежит к киноэлите, мы ожидаем от неё невыносимого нарциссизма, однако она — симпатичный, уязвимый человек, и её «тревожное ощущение» нас заботит, а её судьба важна нам ровно настолько, чтобы подтолкнуть нас ко второй главе, которая короче первой.]
2
Люди в коме
Прежде чем Ребекка успела завести двигатель своего обтекаемого красного электромобиля, телефон проиграл узнаваемые первые такты «Everybody’s Talkin’» Нильссона из фильма «Полуночный ковбой». На экране высветилось имя: Бобби Шэмрок.
— Бобби-Шэм, — сказала она с радостной дрожью в голосе.
Так они звали его ещё в те времена, когда были четырьмя изгоями средней школы, четырьмя разновидностями ботаников, которых связывало общее чувство того, что правильно и что истинно. Свою маленькую компанию они назвали «четверо амиго» отчасти потому, что любили старый фильм Стива Мартина «Три амиго!» Была и другая причина: каждого из них когда-то зазывали к себе компании крутых ребят, но не для того, чтобы подружиться, а чтобы обмануть, выставить на посмешище и отвергнуть. Поэтому слово друг приобрело для них ещё и дополнительный смысл, сродни слову обманщик. Детям с таким горьким опытом почти неизбежно было прийти к суеверной уверенности: стоит им начать называть друг друга «друзьями» — и скоро они будут шататься с метафорическими ножами в спине, душевно истекая кровью. «Амиго» означало то же самое, но с этим словом у них не было дурной истории, да и произносить его было весело.
Ребекка любила всех троих других амиго — не в романтическом смысле, а так, как некоторые любят братьев, если у них эти братья есть. Родных братьев и сестёр судьба ей не дала, если не считать возможных единокровных, зачатых тем безрассудным идиотом до того, как он рухнул с высоты на баржу с мусором. И всё же, хотя Ребекка любила всех амиго, к Бобби Шэмроку она
