это почти невозможно.
По щекам стекают слёзы — соль жжёт раны, когда вода касается губ. Первая проволока поддаётся — но рука скользит по рту, и он насчитывает ещё двенадцать.
Одну за другой он режет.
Он не знает, сколько это занимает — но когда добирается до последних, в груди разгорается жгучий жар.
Кто-то сделал с ним это.
Экраны всплывают в памяти: он сам — прикованный к телефону, отталкивающий друзей, затягиваемый в тёмную, мрачную квартиру, как в горизонт событий всего своего будущего. А потом — следующие три десятилетия, где бы он ни был: это не просто лихорадочный сон. Он прожил все те годы. Они до сих пор у него в голове: повторение день за днём.
Кто-то использовал его тело и жизнь как марионетку — а он лежал и позволял. Нет — он сам был в этом соучастником. Он дал этому случиться: потому что так было проще. Потому что так было удобно.
Теперь это так ясно. И он по-настоящему зол.
На мир — да. Но прежде всего на себя.
Когда он перерезает последнюю проволоку, жар в груди разливается по всему телу — руки дрожат от ярости, — и он широко раздирает рот и издаёт раскатистый, утробный крик.
Он не знает, что делать дальше, — но знает: нужно выбираться. При всей своей тревоге и неуверенности в себе он никогда не чувствовал такой заряженности целью, как сейчас.
Это ощущение второго шанса. Найти немного радости. Встретиться со старыми друзьями. Сделать что-нибудь — потому что вся та тревога, беспокойство и инерция, что прежде топили его, кажутся такими ничтожными теперь — по сравнению с десятилетиями тихой капитуляции. Он хочет увидеть маму. Он хочет жить.
Может, именно это и удерживает его вываливающиеся потроха и кровь внутри тела. Может, будучи поглощённым зверем, он вышел за пределы физического — в какое-то пространство сказочной логики, работающей на намерении и вере, а не на фактах. Он не знает. Что он знает — так это то, что это не имеет значения.
Перешагнув через тело на полу, он выходит из комнаты.
Третий этаж выглядит, как в первый раз: повторяющийся коридор с корпоративными плакатами и дверьми с большей частью закрытыми окошками. Джо идёт по нему — скальпель в руке, — пробует разные двери, находит их запертыми.
Третий этаж, как и коридор в подвале, будто уходит в бесконечность. В дальнем конце — стена, но сколько бы он ни шёл, она не приближается. Джо проходит мимо десяти дверей, потом двадцати, потом пятидесяти. Он перестаёт считать.
Сколько других поглощается в этих комнатах? Сколько уже сдалось чудовищу в подвале? Ограничено ли это персоналом Ponos — или щупальца тянутся дальше, за эти стены, в мир?
— Джозеф?
Он оборачивается. Из приоткрытой двери выглядывает голова с растрёпанными волосами и диким взглядом — Вёрджил. Джо готов поклясться, что мгновение назад эта дверь была заперта.
— Господи, мужик, — бормочет Вёрджил, качая головой. — Я никогда по-настоящему не верил, что вы сможете. Как вы?
Вопрос настолько нелепый, что Джо может только скривиться и обнажить зубы — окровавленные губы тянутся и жгут.
— Да, — говорит Вёрджил. — Конечно, да. Ну, думаю, вы хотите ответов. Давайте, тогда.
Лицо исчезает, и дверь начинает закрываться за ним.
Джо бросается к ней в панике — вдруг если она закроется, он снова не сможет её открыть. Ныряет вперёд — просовывает руку в щель как раз в тот момент, когда дверь захлопывается на ней.
Распахивает — и вываливается в лестничный пролёт. Выше него Вёрджил уже скачет вверх по ступеням.
Джо следует за ним.
Вверх, и вверх, и вверх.
Четвёртый этаж.
Пятый.
Шестой.
Сердце у Джо колотится, Вёрджил всегда на один лестничный пролёт выше. Хочется крикнуть — остановиться, — но он сосредоточен на дыхании. Ничего, что можно было бы назвать кардионагрузкой, он не делал уже годы, а несколько минут назад его тело лежало распластанным на столе, вскрытое. Тело по-прежнему вскрытое — едва держится вместе на бинтах и вере.
Он перестаёт считать этажи — сосредотачивается на ступеньках. Где-то на задворках сознания голос шепчет: У здания нет столько этажей — но геометрия уже не та, что прежде.
Когда он наконец добирается до верха — задыхаясь и кашляя, — падает на пол. Прислоняется спиной к стене, дышит тяжело, сердце колотится, живот скручивается и кричит под бинтом.
Вёрджил возится с дверью — очередной набор нелепо сложных замков, — но схватившись за ручку, останавливается.
— У вас что-нибудь с собой?
Джо смотрит снизу вверх — потрясённый.
— Н-нет?
— Телефон, часы, записная книжка? Хоть что-нибудь.
Он качает
