В тени стоят двое мужчин без глаз — их души навеки переплелись с его. Они истекают кровью; лица избитые и страшно обезображенные.
— Поглоти грех, — шепчет она, запрокинув голову в экстазе, когда её руки торопливо движутся между ног. — Прими боль, страдание и грех. Чтобы другие могли жить, проглоти всё и выплюнь обратно яростью. Будь молотом судьбы.
Снова на песке. Марк бредёт к океану в спокойную ясную лунную ночь. Хаоса больше нет, когда он останавливается у кромки воды, снимает одежду и смотрит на звёзды. В их блеске он вспоминает прежние дни, давние, но не забытые; видит красоту, любовь и восторг в захватывающих глазах женщины, которую любит, — то, как она смотрела на него с такой безудержной надеждой и радостью, когда они танцевали, держа друг друга. В торжественной обстановке или просто играя — это никогда не имело значения, ощущение было одинаковым. Что бы он отдал, чтобы снова увидеть этот взгляд в глазах Брук. Но даже во снах, даже в пытке своей опустошённой души он знает: этого больше не будет. Это моменты, схваченные во времени, точно фотографии, — нечто, удел прошлого, что можно видеть, но никогда по-настоящему воспроизвести снова. Это мёртво. Ушло. Убито.
Сквозь пелену слёз он смотрит на океан.
Была бы здесь Брук, думает он, она взяла бы меня за руку, и вместе мы поплыли бы. Мы держались бы друг за друга и, глядя в глаза, позволили волнам унести нас от берега. Ничто другое не имело бы значения... только этот момент... только мы... потому что мы были бы в безопасности в любви друг друга.
Но не в этот раз, любовь моя. Спи.
Марк просыпается в маленькой комнате. Первое, что видит, — потолок в трещинах и пятнах от воды. Остатки кошмара цепляются за него с полным на то основанием: он лежит на похожей (если не той же самой) кровати в той же маленькой комнате при свечах из сна. Только на этот раз он один. Он перекатывается с кровати; ноги находят пол, пока голова прояснивается и окружение входит в более чёткий фокус.
Лёгкая головная боль осела в висках; одежда всё ещё влажная от дождя и пота; содранные ладони пульсируют болью; всё тело ломит, — но в остальном он, кажется, цел. Помимо кровати и маленького столика у одной из стен, где горит свеча в антикварном подсвечнике, комната пустая: низкий потолок, цементный пол и близкие пустые стены, создающие ощущение замкнутости, клаустрофобии. Войти и выйти можно только через одну тяжёлую деревянную дверь у дальней стены. Марк бросается к ней; пытается толкнуть, потом потянуть на себя, — но дверь заперта снаружи.
В отчаянии он бьёт по ней плашмя; игнорирует всплески боли, пронзающие ладонь с каждым ударом. — Выпустите меня! — кричит он; голос необычно хриплый и низкий. — Проклятье! Выпустите меня!
Проходит несколько минут, прежде чем он слышит движение по ту сторону двери, а следом — звук откидывающегося засова.
Не уверенный, что ждёт его, Марк оглядывается по комнате в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что можно использовать как оружие, и выбирает свечу. Подхватив её, он держит её наготове перед собой, пока дверь распахивается со скрипом. Сквозь пламя он видит Сару в дверях: она держит поднос с деревянной миской дымящегося рагу.
— Вы проснулись, — говорит она с приятной улыбкой. — Как себя чувствуете?
— Что вы со мной сделали?
— Вы измотаны, вам нужен отдых. — Она приподнимает поднос, словно напоминая, что держит его. — У меня для вас горячая еда и —
— Не хочу вашей еды! — Он осекается. — Где моя жена?
Сара моргает на него невинно; бледная кожа заливается румянцем смущения. — Жаль, что вы так повышаете голос. Я только стараюсь вам помочь.
— Нет, не стараетесь. — Он отступает в сторону и жестом приглашает её войти в комнату. Пока она входит, он шагает в дверной проём и быстро смотрит вдоль тускло освещённого коридора — каменного туннеля с аркой, тёмного; пол — утрамбованная земля. Он снова поворачивается к монахине. — Положите это.
Она ставит поднос на маленький столик и отступает назад, руки опущены перед ней, пальцы переплетены.
— Где я?
— В катакомбах.
— Под фермерским домом?
Она кивает.
— Кто вы? — Он подходит ближе.
— Сестра Сара.
— Это больше не монастырь, — напоминает он ей. — Старик снаружи сказал, что так было много лет назад. Поэтому я снова спрошу вас, сестра: кто вы?
Её прекрасные зелёные глаза осторожно следят за ним. — Некоторые из нас всё ещё здесь.
— Из ордена?
— Да.
— Сколько вас?
— Тринадцать, считая меня... но... обычно меня держат отдельно от остальных.
— Почему?
— Я не такая, как они.
— Какие они?
Она отвечает шёпотом. —
