были, — всегда тёмные.
— Кто вы? — спрашивает Марк.
— Сара, — отвечает она нараспев. Она выглядит едва вышедшей из подросткового возраста. — Они сказали мне, что вы придёте. Ещё одна заблудшая душа в буре.
Марк кивает; дождь стекает с него потоками.
— Войдите из дождя, — говорит она, отступая от двери и открывая вид на монашеский апостольник. Большой деревянный крест, который она носит, свисает до середины её маленького торса. Он не перевёрнут, как предположил старик. — Всё в порядке, — уверяет она. — Входите.
Он колеблется и пытается разглядеть поглубже в дом за ней. — Моя жена...
— Она здесь, спит, конечно.
Когда молодая монахиня открывает дверь ещё шире, Марк переступает порог.
Интерьер фермерского дома не соответствует экстерьеру, и он удивлён: перед ним просторная, довольно торжественная передняя комната, слабо пахнущая корицей и горящим деревом. Свечи горят в орнаментальных подсвечниках, стратегически расставленных по всей комнате; тяжёлые золотые шторы открыты в окнах; классические картины в массивных деревянных рамах заполняют стены; мебель — кресла, диван и различные приставные столики — вся до нелепости устарела, как и всё прочее. Такое ощущение, что Марк шагнул в XIX век. Он идентифицирует аромат горящего дерева: пламя потрескивает в камине у дальней стены; от огня комнату отгораживает отдельно стоящий сетчатый экран, установленный перед каменным очагом. Но аромат корицы остаётся загадкой. Он немного бесцельно движется по комнате — не совсем понимая, где встать и как держаться, — его мокрые ботинки поскрипывают на паркете.
— Почему бы вам не сесть у огня и не согреться, — говорит Сара, указывая на камин.
— Вы голодны? Хотите горячей еды или тёплого напитка?
— Где моя жена? — спрашивает он, тревожно оглядываясь.
— Она в безопасности, — говорит ему Сара сквозь ещё одну улыбку. — Хотите —
— Послушайте, сестра — или кто вы там, к чёрту, — мне нужно видеть жену прямо сейчас, вы понимаете? — Он вытирает дождь с лица тыльной стороной рукава. Здесь так намного теплее, думает он, несколько душно. Собственно, это пот или дождь он только что вытер? — А мой друг, я —
— У него была неприятная шишка на голове, но он прекрасно себя чувствует, — приятно заверяет она его. — Он и ваша жена оба тихо отдыхают.
— Хорошо, тогда отведите меня к ним.
За исключением звуков их голосов и случайного треска огня фермерский дом кажется странно тихим. Как по команде, сильный дождь хлещет по окнам, и раскатистый удар грома взрывается над головой. Марк пытается рассмотреть, что находится за монахиней, — узкий коридор чуть в стороне от передней комнаты. Она смотрит назад, будто хочет увидеть, на что он смотрит, а потом поворачивается к нему с доброжелательным, но озадаченным видом.
Жара быстро становится невыносимой. Марк обильно потеет; головокружение возвращается. Желудок тоже сводит. Нужны ли ему лекарства? Это просто ещё один из его приступов тревоги? Или здесь есть что-то большее, что-то намеренно вызывающее такую реакцию в нём? В любом случае время у него заканчивается, и он это знает. — Мне нужно, чтобы вы отвели меня к Брук и Сполдингу, — говорит он ровно. — Сейчас.
Сара наблюдает за ним, раздражающая улыбка всё ещё на месте. — Сначала вы должны отдохнуть.
Вселенная замолчала. Марк слышит лишь банальные звуки, которые услышал бы в такой обстановке любой. Неужели его бросили? Или здесь больше ничего по-настоящему живого?
— Послушайте меня, — говорит он, — или пытается сказать; во рту вата, язык тяжёлый. Внезапно комната накреняется, как аттракцион. Он тянется к чему-нибудь, за что можно ухватиться, — но слишком поздно. Ноги подгибаются, и пол стремительно летит навстречу.
Прямо перед тем, как темнота захватывает его, голос — тот, что он слышал прежде в отчаянном безумии и одиноком заточении своей больничной палаты, — говорит.
Ночная медсестра...
— Уведите его вниз, — командует её чувственный голос. — Уведите его вниз, в катакомбы.
Одиннадцать
Он помнит волны головокружения, снова и снова накатывавшие на него, а потом — глубокую и пугающую тишину. Знобящую тишину могилы. Он представляет, что трясёт головой, чтобы прояснить её, — но у него нет настоящего ощущения физического «я», будто он подвешен и беспомощно болтается между сознанием и снами.
Значит, я сплю? Так просто?
Нет — потому что есть движение. Движение, которое он чувствует. Его мир движется: покачивается и поднимается, как будто он лежит на плоту в открытой воде. Он открывает глаза. Над ним — бесконечное голубое небо... но вдали собираются грозовые облака — чёрные, злые, полные ненависти. Он видит, слышит — чувствует — океан вокруг. Он чует его, когда лёгкий ветерок проходит мимо; с трудом садится. Не плот — маленькая лодка, потрёпанная временем и непогодой.
И он не один.
Пожилой мужчина,
