Ричард, прищурившись, смотрел на далекую полосу горизонта, которая едва угадывалась за пеленой соленых брызг.
– Вам больно? – обернувшись, он увидел, как я поморщилась, поднимая руку, чтобы помахать Стиву и Марии в последний раз.
– Да, немного.
– Пойдемте в дом. Я бы не хотел, чтобы вы простыли в довершение всего. Кажется, начинается шторм.
Разумеется, он не хотел бы, чтобы я заболела, ведь тогда ему поневоле придется покинуть тихий склеп своего кабинета и общаться со мной, ведь больше ухаживать за больной на острове некому.
Я споткнулась и, почувствовав, как Ричард подхватил меня под руку, не давая упасть, устыдилась своих невесть откуда взявшихся недобрых мыслей. Даже если хозяин острова и не прочел их (Боже, неужели я все-таки в это верю?), с моей стороны было низко и неблагодарно так думать. Как бы он ко мне ни относился, он был вежлив и предупредителен со мной. Пусть обстоятельства и вынуждали его оказывать мне гостеприимство, к которому он не был расположен, он ничем этого не выказывал. И я не имела права быть неблагодарной.
Он спас меня от гибели.
И несмотря ни на что нравился мне.
Когда за нами тяжело закрылась обшитая коваными пластинами парадная дверь, до меня как будто впервые дошла мысль, ввергнувшая мою душу в полное смятение: что же я наделала! Добровольно осталась на острове с человеком, чье необъяснимое поведение, таинственное молчание и способность неожиданно появляться рядом в самые острые моменты терзали меня сильнее физической боли и перспективы встречи с тенями и призраками, в существовании которых я имела несчастье неоднократно убедиться за прошедшие два дня.
Я все-таки осталась.
– Селена, я могу предложить вам чай? Мария испекла бисквиты. Думаю, они еще теплые.
Так вот чем так волшебно пахло на кухне!
При мысли о еде у меня тут же заурчало в желудке, и, смутившись, я только кивнула в ответ, надеясь, что Ричард ничего не заметил.
– Вы не будете возражать, если мы выпьем чаю в оранжерее? Сейчас там особенно хорошо: цветут осенние сорта роз. Наверняка Стивен вчера показывал их вам. А сегодня утром я видел, как Гордон вносит в дом хризантемы из сада.
– Да, мы заходили сюда, но не успели осмотреть все, – ответила я и вошла вслед за Ричардом в оранжерею, обратив внимание на то, что в беседке уже накрыт стол.
Выходит, приглашение Ричарда не было спонтанным? При этой мысли у меня в груди разлилось волнующее тепло.
– В таком случае, я надеюсь, ваше ожидание будет скрашено приятной прогулкой, – произнес Ричард, распахивая передо мной двери второго зала оранжереи. – Мне придется ненадолго оставить вас.
– Я могу вам помочь? – спохватилась я, когда он уже был в дверях.
– Я был бы рад, но в другой раз.
Благоухание цветов, по-осеннему горьковатое, дурманило голову и заставляло мысли путаться. А может, причина крылась в другом: я думала о Ричарде, и от этого, а вовсе не от сладкого запаха, кружилась голова.
Побродив среди хризантем и бархатцев, я вернулась в беседку. Почти одновременно со мной сюда вошел и Ричард с подносом в руках.
– Стивен рассказал мне о вчерашнем несчастном случае, – заговорил он, когда чай был разлит по чашкам. – Надеюсь, это не повлияло на ваше впечатление о цветнике?
– Нет, нисколько, – я приняла из его рук тарелку с бисквитом, политым клубничным вареньем. – Я чувствую себя здесь, как в летнем саду.
– Я рад. И согласен с вами – в оранжерее удивительно уютно и свежо, особенно в ненастье: когда за окном льет дождь и штормит, внутри словно светит солнце. Скажите, что же вчера вас так напугало?
– Скорее, это я напугала Стива и мистера Келлера.
Ричард внимательно слушал мой рассказ о том, как порезался Гордон, время от времени хмурясь, а когда история подошла к завершению, неожиданно спросил:
– Вы видели, как сдвинулась стремянка?
– Что? – до меня не сразу дошел смысл его вопроса.
– Вы сказали, что стремянка поехала, отчего Гордон пошатнулся и порезался. Вам показалось или вы на самом деле это видели?
От такого напора я растерялась.
– Да или нет?
– Я не уверена. Возможно, мне только показалось, ведь мгновение спустя я потеряла сознание. Да, скорее всего, это лишь плод моего воображения.
Губы Ричарда сжались в тонкую полосу. Он никак не прокомментировал мое заверение, но я заметила, как при этом в его глазах появилось какое-то отстраненное выражение.
– Вы действительно так чутко реагируете на вид чужой крови?
– К сожалению, – призналась я. – Это обнаружилось еще в детстве. Был выходной, кажется, воскресенье. В тот день к нам заглянула соседка угостить нас вишневым пирогом. Мы сидели с ней на качелях, когда папа порезался, подравнивая живую изгородь. Скользнувший по ветке шиповника секатор распорол ему ладонь. Я помню, как миссис Филд металась между папой, зажимающим рану, и мною, упавшей на траву. Я быстро пришла в себя, но не понимала, что со мной и не могла даже посмотреть на папину руку – меня тут же начинало мутить. И миссис Филд потом говорила, что очень растерялась, не зная, кому первому оказывать помощь, мне с моим обмороком или моему отцу с глубокой кровоточащей раной.
– А после подобные случаи были?
– Только один раз, когда я училась в университете. Моя соседка по комнате вешала занавески и, упав с подоконника, поранила висок. Больше это не повторялось, но папа очень переживал и даже боялся надолго оставлять меня одну.
Заметив, как Ричард сочувственно кивает головой, я вдруг сообразила, что слишком много говорю. Но мне было так легко и так приятно говорить с ним! О чем угодно, лишь бы он слушал меня, как сейчас.
– Вы были очень близки с вашим отцом?
– Да. Он был мне больше, чем отец. Он был моим другом, моим домом, моей реальностью. А теперь… теперь я никак не могу понять, что мне делать и как жить дальше. Потому что просто не представляю, как это – быть без папы. Я не умею этого! Хожу на работу, возвращаюсь с работы… Как будто не живу, а существую. Я все потеряла: ориентиры, смысл… не знаю, как объяснить.
Ричард молчал, давая мне выговориться. И я была благодарна ему за это.
– Раньше жизнь была абсолютно другой. У меня был свой маленький мир, наш с папой, один на двоих. Он был полон важных мелочей, необходимых мне как воздух. Сейчас, вспоминая о них, я понимаю, что именно они были моей опорой, они дарили мне целостное восприятие мира. А теперь ничего этого нет.
Я помолчала, вертя в руках пустую чашку.
– У нас с папой было много семейных традиций. Для кого-то они могут показаться обыденными, простыми, но для меня все было преисполнено глубокого смысла: пятничное посещение небольшого ресторанчика в деловой части Портленда, о котором я уже говорила вам, – Ричард коротко кивнул, – или ежедневный вечерний чай на веранде, когда папа не был в отъезде. Он сам заваривал травы, и мне так ни разу и не удалось повторить его рецепт… По субботам мы всегда печем… пекли непременный яблочный пирог с корицей. В первое воскресенье июня выезжали на пикник на побережье. Оказывается, столько всего было, а теперь всего этого нет.
