ти-бол и перекатилась на колени. Со всей силы я ударил Джона по голени. Он упал на пол, его лицо ничего не выражало, а сам он обмяк.
Я вскочил на ноги. Левая рука горела так, будто в ней был огонь, но я все равно сжимала биту в правой. Я ударил Джона по запястью, и пистолет отлетел в коридор, но этого было недостаточно. Боль и страх взяли надо мной верх, и желание бороться, бороться, бороться было непреодолимым. Я ударил Джона битой по голове, и его глаза закрылись. Я бил его снова и снова. Красная кровь брызгала на стену, и я начал бить его по рукам и ногам, а потом снова и снова по разбитому черепу. Я понял, что кричу, и, продолжая размахивать битой, заговорила, выплескивая свой ужас.
— Ах ты сукин сын! Ах ты гребаный сукин сын! Я не мог...
Я остановился, пошатнулся и чуть не упал, прислонившись к стене. Моя левая рука все еще ужасно болела, и это, казалось, лишало меня сил. Я выронил биту и обхватил ее руками. По щекам текли слезы.
Джон неподвижно лежал на ковре, его голова превратилась в месиво.
— Я не смог тебя спасти, — сказал я. Мой голос звучал хрипло, и я сам себе казался самым глупым человеком на свете.
Я, пошатываясь, вышла в коридор и упала ничком на ковер. Если бы Эхо поднялась наверх, чтобы выяснить, что происходит, я была бы беспомощна, но что с того? Я подвел Джона, как и предполагал.
Но внизу были мои тетя и дядя, не говоря уже о той болезненной девочке. Я, пошатываясь, добрела до ванной, сорвала с полки полотенце и обмотала им простреленную руку. Кровь продолжала сочиться, поэтому я прижала рану к ребрам. Боль помогла мне прийти в себя.
По пути к лестнице я потянулась за призрачным ножом, и он тут же оказался у меня в руке. Я зажал его зубами и взял пистолет.
Пора было положить этому конец. Пора было убить Эхо.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Я думал, что упаду, спускаясь по лестнице, но каким-то чудом удержался на ногах. Рубашка была в крови там, где она просочилась сквозь полотенце, и я сильнее прижал его к груди. Я не был экспертом по огнестрельным ранениям, но знал, что нужно надавить на рану, чтобы остановить кровотечение. Колени у меня тряслись, но я не знал, от потери крови или от адреналина.
Я, пошатываясь, вошел на кухню. Там было темно, но тусклый свет ночника показал мне, что кухня полностью переделана. Я обошла стол, стараясь не задеть стулья. Было нелепо пытаться красться после всего, что произошло, но я все равно это делала.
Проходя через комнату, я окинул взглядом дом и увидел тени, мелькавшие за матовым стеклом рядом с входной дверью. Кто это был? Телохранители? Старуха с плохим слухом? Мне было все равно, лишь бы они не вмешивались.
Дверь в подвал была на прежнем месте. Я потянул ее на себя. Снизу доносился шум, похожий на завывания ветра, но постепенно он стихал. Заклинание почти сработало. Я поспешил вниз по лестнице, громко стуча каблуками по деревянному полу.
В поле зрения появился еще один телохранитель. Он был самым крупным из всех, а его большие карие глаза и длинный подбородок придавали ему сходство с кинозвездой. За его плечом я увидел, как вспыхнули нарисованные на полу символы и начали исчезать вместе с полом.
Я направил на него пистолет, чтобы держать его под прицелом, а затем выплюнул свой призрачный нож и зажал его между рукой с пистолетом и грудью.
— Я всегда слышал, что если выстрелить в кого-то из пистолета 22-го калибра, то он не умрет, а просто разозлится.
Он попятился, пока я спускался по лестнице. Я вдруг вспомнил, как в 13 лет в Джона попала пуля, пробив ему живот, как раздался выстрел и хлынула кровь. От этой мысли у меня закружилась голова, но я мог бы снова нажать на спусковой крючок, если бы пришлось. Если бы пришлось.
— Я слышал то же самое, — сказал телохранитель низким, глубоким голосом.
— Что ж, у меня тут достаточно патронов, чтобы стать самым надоедливым парнем, какого ты только встречал в своей жизни.
— Хорошо, сэр, но я бы предпочел, чтобы мы все сохраняли спокойствие.
— Ладно, — я оглядел комнату. Рисунок на полу здесь казался еще больше, чем в доме, но, возможно, это было из-за того, что Эхо и Джон, расчищая место для него, свалили все в одну кучу. Картонные коробки из-под обуви раскололись под тяжестью наваленных на них деревянных обрезков, семейные фотографии вывалились из сломанных корзин для белья, скворечники и столярные инструменты были брошены на верстаки, все ради того, чтобы освободить место на полу.
Которого едва хватало для заклинания. Круг, в котором лежала маленькая девочка в красивом платье, примерно в часе ходьбы от того места, где я стоял, находился прямо под верстаком. Она не смогла бы сесть прямо, даже если бы захотела.
Тетя Тереза сидела в центре, а дядя Карл, в десяти часах от нее. Огромные фанерные макеты железных дорог, прислоненные к беспорядочно сваленным вещам, стояли так близко к внешнему кругу, что между ними не пролезла бы и кошка. Добраться до них можно было, только войдя в круг или вызвав бульдозер.
Никто из них меня не заметил. Все смотрели вниз, в Пустоту.
Но сама Эхо стояла на позиции "семь часов", слева от меня. Она смотрела на меня со странной смесью ненависти и жадности, и мне захотелось пристрелить ее просто из принципа.
На позиции "четыре часа" стоял Череп. С ним было проще всего разорвать заклятие.
— Вот лучший способ сохранить спокойствие для всех нас: вытащи своего босса из круга.
— Я не могу этого сделать, — ответил телохранитель. Он настороженно наблюдал за мной, выжидая удобного момента, чтобы вмешаться, но не торопил события.
— Ты не понимаешь. То, что она делает, убьет его.
— У этого человека рак поджелудочной железы. Насколько хуже может стать его состояние?
Хуже, чем ты можешь себе представить, чуть было не сказал я, но это ничего бы не дало. Никто в комнате меня не замечал, а заклятие уже вступило в силу, и в комнате повисла тишина. Никто не услышал бы того, что я скажу дальше, кроме второго охранника.
— Вытащи его из круга, или я всажу пулю в эту маленькую девочку.
Глаза телохранителя расширились и стали пустыми, но я знал,
