Санитар Фомченко дисциплинированностью никогда не отличался, зачастую игнорируя распоряжения врачей. Да и доктор Марчук начальником для него никоим образом не являлся. Прямое же начальство в лице Слободчикова застыло в прострации, тупо глядя то на усыхающие трупы, то на труп растущий…
И Фомченко решительно потянулся к тому месту, что совсем недавно оставалось похожим на человеческое лицо. Потянулся, в очередной раз проигнорировав распоряжение.
В очередной и в последний.
Коснуться туго натянувшейся кожи санитар не успел. Труп взорвался.
8
Под ногой Кравцова что-то подалось – мягко и в то же время с легким хрустом. Он отдернул ногу, нагнулся – ворона. Вернее, вороний трупик. Рядом еще один. И еще, и еще…
Дальше он пошел, низко согнувшись над густой травой. Так и есть – земля у развалин усыпана дохлыми воронами, Кравцов, преодолевая брезгливость, поднял один, осмотрел внимательно, раздвигая мокрые перья. Никаких повреждений, никаких следов насильственной смерти. Жила, жила и умерла. Естественная кончина. Бывает. Птицы тоже умирают от старости.
Но господину писателю пришла в голову иное: симбиоз. Теснейший симбиоз, при котором один партнер-симбионт немедленно умирает после смерти другого. Интересно, сколько лет этим птичкам? Вполне может быть, что не меньше, чем старому Ворону. Симбионты жили долго и умерли в один день… Интересно, у летучих мышей тоже есть партнер-человек?
Кравцов смахнул дождевую воду, стекающую по лицу. У него появилось нехорошее подозрение, кого именно прочат на роль того самого человека…
Отшвырнув птичий трупик, он подошел почти вплотную к руинам. Ступил на насыпь, подождал несколько секунд. Ну, кто теперь попробует его остановить? Призрак графини Самойловой?
Не попробовал никто. Похоже, у противника действительно кончились все козыри. Графские развалины стояли без малейшего признака жизни. Кравцов поднялся по насыпи и шагнул внутрь. И замер, изумленный.
Ливня внутри не было!
Потоки воды продолжали низвергаться с неба – вокруг дворца и даже над ним. Но между стен дождевые капли не попадали. Однажды ему довелось увидеть такое – несколько лет назад, в Казахстане. Наползла дождевая туча, вторая или третья за все лето, сыпанула дождичком, капли были отлично видны в воздухе – по до земли не долетали. Испарялись. Но там-то летом термометр показывал больше сорока градусов в тени…
Кравцов задрал голову, пытаясь понять, что происходит с каплями воды здесь и сейчас. Казалось, что развалины прикрыты гигантским и абсолютно прозрачным куполом – и дождевые струи скатываются по его невидимым стенкам. Или что снизу бьет сильный поток воздуха, относя их в сторону. Причем на дальнее крыло Самойловского дворца дождь попадал-таки – вершина предполагаемого купола или источник предполагаемого потока находились неподалеку. Как раз там, куда указывала светящаяся стрелка – и она, и надпись «ЛЕТУЧИЙ МЫШ» были хорошо видны в сгустившихся сумерках. Кравцов пошагал туда.
Лаз в подвал, который он обследовал в памятное утро после ночи, проведенной на Чертовой плешке, оказался на месте. Но внизу, на засыпавшей ход земле, уже не валялся всякий мусор и пустая бутылка из-под портвейна. Да и земли не было. Проход вел теперь не на полтора метра вниз – уходил гораздо глубже. И оттуда, из глубины, виднелся свет – мягкий, желтый, колеблющийся. Похоже, свечной.
Кравцов – несмотря на липнущую к телу мокрую холодную одежду – почувствовал, что ему жарко.
9
Вторую дверь, ведущую из входного тамбура внутрь, Колян приоткрыл медленно, осторожно. Зажмурился – свет в вестибюле морга горел неяркий, но после уличной темноты глаза Прохорова не сразу приспособились к перепаду освещения. И главную информацию донес до него слух: где-то рядом цокали женские каблучки. Танька? Не иначе, она. Стиснув крепче топорик, Колян устремился внутрь.
Смутно видимый силуэт исчезал в неосвещенном коридорчике. Женский силуэт… Потом зазвучал голос – точно Танька! Он поспешил следом.
10
– Не надо, Танюша, мы сейчас… – начал Марчук и не закончил.
За спиной грохнул взрыв. Не слишком громкий, но мощный – взрывная волна ощутимо толкнула доктора в спину. Что за… Он не успел обернуться – крик. Истошный, панический. И резко оборвавшийся.
Доктор бросился обратно, в дальний конец мертвецкой. Рядом стучали каблуки Татьяны. Марчук влетел в проход между столами, ведущий к телу Ворона.
– Генка?! Что там у вас…
И тут же он увидел сам. Увидел ясно и четко, несмотря на тусклое освещение. Но мозг отказался воспринимать и осмысливать увиденное – доктор остановился, недоуменно помотал головой, пытаясь отогнать наваждение.
Генка Слободчиков застыл соляным столбом, а у его ног… У его ног копошилось нечто совершенно непонятное и невозможное. Больше всего это напоминало слизистую кучу недавно живых, безжалостно отрубленных и конвульсирующих обрубков неведомой твари. Обрубков, обрезков и внутренних органов. Высотой куча была чуть ниже пояса Гены, но расползлась по изрядной площади.
Все это месиво содрогалось и шевелилось. Слизь вспухала пузырями.
– Слава… Что это? – прошептала Татьяна.
Он не ответил. Не успел. Конвульсии мерзкой груды усилились – и Марчук увидел, как из переплетения слизистых, лоснящихся обрубков высунулась рука. Обычная человеческая рука, густо синеющая затейливой татуировкой. Высунулась, безвольно обвисла и втянулась обратно.
Татьяна взвизгнула и побежала к выходу. Марчук несколько секунд промедлил, прежде чем присоединиться к ней. И успел увидеть за эти секунды, как груда выстрелила чем-то длинным, стремительно распрямившимся – как гигантская лягушка, ловящая языком муху. Вот только на месте мухи оказался Гена Слободчиков.
Бред, кошмарный сон, наркотический глюк… – мысленно твердил себе доктор. И сам понимал – не сон. Кошмар наяву…
Тварь втянула Генку до половины – слабо подергивающиеся ноги торчали наружу. Марчук повел неуверенным взглядом по сторонам – не с голыми же руками бросаться на выручку приятелю. Живо и сам окажешься внутри мерзкой кучи… Ничего подходящего поблизости не оказалось.
А потом повернулся к твари. И через секунду уже несся к дверям.
Тварь приближалась! Быстро ползла по кафельному полу, оставляя широкий слизистый след. Ползла со скоростью бегущего человека. Генкиных ног уже не было видно.
Тридцать метров до выхода Марчук преодолел быстрее олимпийского спринтера. Татьяна возилась с дверью – яростно вертела поворачивающуюся ручку, толкала. Марчук хотел крикнуть ей, что дверь открывается внутрь, хотел сам распахнуть ее…
