Против меня были серьезные ребята, наркоторговцы. Бабка с ее простотой тоже была против меня. Я не мог рисковать.
Перебежав в комнату родителей, я запер балконную дверь. Бабка заколотилась, беззвучно разевая рот. Потерпит, она привыкла у себя на Крайнем Севере. Если совсем замерзнет, разобьет стекло и переберется в комнату. Я побросал в сумку Легбу, куколок, ножницы. В прихожей отрезал кусочек стельки от бабкиной тапки.
Потом я понял, что неправильно поступаю. Разве так можно! А если родители вернутся раньше меня? Увидят бабку на балконе, начнутся разговоры, расспросы. Придется и их… Пригнувшись, чтобы бабка не заметила через стекло, я подкрался к балконной двери, открыл и крикнул:
– Шутка! Бабуль, я гулять пошел!
Меня не волновало, что подумает бабка, потому что через час она будет думать по-другому.
Не спрашивайте, как встретил меня Семеныч, что я говорил. Обмануть мага было невозможно, а правда меня не украшала.
Я лепил бабку, вспоминая те дни, когда звал ее бабулей. Неплохие были дни. В зимние каникулы я просыпался от запаха пирожков, которые она пекла с раннего утра, выскакивал в трусах на кухню и, безошибочно выбрав, цапал свой любимый с вишней. «А зубы чистить!» – кричала бабуля и замахивалась полотенцем, но, конечно, разрешала мне съесть этот первый новогодний, этот упоительно вкусный пирожок. А когда я болел воспалением легких, она не позволила забрать меня в больницу и двое суток просидела у моей постели. Так и спала в кресле. И еще было: мы катались на американских горках, она хваталась за сердце, кричала: «Ох, инфаркт!» – а потом, не вылезая из вагончика, купила билеты на второй круг.
Бабуля получилась непохожей ни на других куколок, ни на себя настоящую. Больше всего она смахивала на свои фигурки из моржового клыка: шуба колоколом, растопыренные руки, рот растянут в улыбке. Но я чувствовал, что так и надо лепить.
– Любовь, – разгадал меня Семеныч. – Легбе понравится.
– А вам?
– Это не мое дело, – сухо ответил маг.
Он опять забрал все мои деньги.
Купить крысу было не на что, возвращаться к бабке за деньгами нельзя. Там же, в Старом Городе, я нашел на помойке целый выводок новорожденных котят и устроил жертвоприношение за мусорным ящиком. Котенок был еще слепой. Смыкая колечки ножниц, я сказал себе, что облегчаю его страдания, но, если честно, я оправдывался только по привычке. Котенка было не жалко.
Объяснив Легбе, чего хочу, я сразу схватил бабкину куколку и стал ей нашептывать: «Паша – хороший мальчик, а крысу он убил потому, что получил задание по биологии. Он очень деликатный и не хотел меня расстраивать, поэтому сделал все тайно». И в трамвае я продолжал обработку, бормоча этот бред в раскрытую сумку. Пассажиры глазели, но мне было плевать. Одной беззастенчивой тетке я сказал:
– Ну, каникулы у нас в дурдоме! Не люди мы, что ли!
Она смутилась и на следующей остановке вышла.
Когда я вернулся домой, испачканная крысиной кровью клеенка была убрана. Бабка ни словом не напомнила мне о том, что случилось.
Глава XIV. Последняя куколка
На следующий день Марика с третьего урока увезла «Скорая». Он был жив и здоров. Но когда десятиклассник орет: «Здласте! Я обезьянка Чичи!» – и скачет по партам, ему, конечно, требуется медицинская помощь.
Сами понимаете, один я не мог устроить Марику всю эту бездну удовольствий, ведь у меня тоже были уроки. Я только зашил его в обезьяну и отдал Нинке. Пятилетняя девчонка – самый неутомимый и безжалостный палач.
Мы с Салом недолго праздновали победу. После уроков нас поджидал у школы вишневый «Форд».
– Садитесь, покатаемся, – кивнул водила.
Дверцы с затемненными стеклами распахнулись, меня и Сало втолкнули и повезли. Двое парней зажали нас на заднем сиденье. Разговор вел водила.
– Слыхали, что с Мариком?
– Ага, он теперь обезьяна Чичи, – с авторской гордостью ответил я.
– Должок отдадите мне.
– Это кто так велел, обезьяна? – невинно поинтересовался Сало.
– Это я так велел.
– Мы никому ничего не должны, – сказал я.
Два кулака ударили под ложечку с двух сторон и заставили нас с Салом скорчиться.
– Заседание продолжается, – сказал водила. – Раз у Марика башню снесло, мне нужны новые кадры. Завтра подойдете к Васильеву из десятого, возьмете товар.
– Завтра ты будешь гномиком, – отдышавшись, пообещал я.
Водила затормозил:
– Ты что же, пацанок, хочешь представить так, что у Марика из-за тебя башню снесло?
– Из-за меня. Я мог его искалечить, но так мне показалось интереснее.
Как будущих ценных работников, нас не стали бить. Установили на бровке тротуара, прицелились и на «раз-два» отвесили по пенделю. Мы полетели носами в сугроб.
– Завтра, – напомнил водила.
Я сказал:
– Ага.
И помчался к Семенычу.
– Магазин закрыт, – встретил меня маг.
Я молча ткнул пальцем в цифры на стекле: до закрытия оставалось три часа.
– Это «Сыр» так работает, а у меня самостоятельная торговая точка, – заявил Семеныч, разглядывая меня в лорнет пушкинских времен. Лорнет сменился театральным биноклем, потом очечками типа «бедный студент».
– Пожалуйста, Василий Семенович, задержитесь на полчасика. Вам это не трудно, а у меня жизнь решается, – сказал я и сам себе не поверил. Я говорил правду, но бледненько прозвучали мои слова, как будто я отбарабанил их по книжке, совсем не думая над тем, что читаю.
Семеныч стер с лица очки. В последний раз это были розовые «бабочки».
– Что ж, давай попробуем, – усмехнулся он и повел меня в глубь магазинчика.
Шипели растворы, соединяясь с порошком, крошились засушенные травы, а потом зеленая слизь превратилась в розовый человеческий материал, но меня это не удивляло, как раньше. Я покрошил в тесто бумажку с засохшим плевком и стал лепить.
Дело было уже привычное, и водила вышел довольно похожим на человека, но в нем не хватало жизни. Я сам это почувствовал.
– Неплохо для твоего возраста, – оценил Семеныч. – Подучишься и можешь идти на фарфоровую фабрику, лепить балерин и пограничников с собакой. А мага из тебя, извини, не получилось. Ты все растратил: и гнев, и жалость, и любовь.
– Как же так, – сказал я, – у меня настоящие враги, преступники. Если вы не поможете, то кто?
– Обратись в полицию, юноша, – сухо ответил маг. – Я помогаю выполнять желания, ни больше ни меньше. Но ты разучился желать, ты только хочешь.
Я снова попробовал лепить, думая, как хочу, нет, желаю, чтобы страшный «Форд» с затемненными стеклами навсегда исчез из моей жизни. Тогда я как всегда пойду в школу и без всякой магии буду драться с Салом, драться каждый день, пока враг не начнет бояться меня… Но все мои мысли были только словами, произнесенными про себя. Я не чувствовал их смысла, как будто слушал речь на чужом языке. Куколка оставалась мертвой.
