class="p">Для своих лет он сохранял завидную крепость и непреклонность, и кое-какие из его зубов все еще оставались родными. Немногие, потрескавшиеся, древние, подобные слоновой кости. Золотые же, в большинстве своем, были чужими: он сдавал их в заклад, когда нужда припирала. Человеку необходимо иметь под рукой ликвидное богатство, а его склад диковин не годился для этого - ведь Джонни ни за что не соглашался с ним расстаться. Один из таких зубов достался мне в залог - память о моем последнем заходе в порт.
- Возвращайся в море, - сказал он, - моряк.
Я покачал головой.
- Не раньше, чем буря утихнет.
- Ну что ж, тогда иди сюда. У меня есть кое-что для тебя.
Витрина Джонни была освещена неоном, яркая, как у любого из его соседей; в то время в окне красовалась потрепанная чучельная райская птица, несколько неубедительных поделок из кости по неправдоподобным ценам, невзрачный якорь. Это были вещи, которые он, возможно, действительно был бы готов продать чужаку, вот только ничто там не заманило бы случайного прохожего за порог.
Глубже, где товары становились любопытнее и на них действительно хотелось взглянуть, свет был соответственно тусклым и скупым: несколько слабых лампочек, наполовину скрытых за грудами чайных и морских сундуков, которые могли бы открыться, явив дневник морехода семнадцатого века, или усохшую голову с яванского берега, или спутанный клубок крючков и лесок, некогда запатентованную систему для ловли русалок.
Перенеси их в более яркий свет, и, возможно, откроется, что карты морехода не запечатлели ни одного знакомого берега; что усохшая голова, на поверку, принадлежит обезьяне, из расползшегося шва которой сыплется холодный песок; что рыболовные снасти - всего лишь обычный макрелевый набор из Уитби, невесть как затерявшийся на полвека и полмира от своего времени и места.
Там, где сидел Джонни, света не было вовсе, если он сам того не желал. Он таился в щелях между наваленным и спрятанным товаром, как осторожный паук, следящий за своими вещами, редкими покупателями, за мной. Для нас он был невидим; для него мы были ярко освещены, открыты. Не вызывали доверия, конечно. Даже я.
Особенно я, пожалуй. Как он мог доверять человеку, который скорее всего уйдет отсюда с чем-то, что раньше принадлежало ему?
И все же он позвал меня в свое абсолютное владение, в маленькую каморку, где хранились его сокровища, в полной темноте. Мне пришлось пробираться на ощупь мимо грубого железа старых реев, соленой шершавости свернутых тросов, холодного, гладко отполированного дерева, которое могло быть чем угодно. Затем он зажег штормовой фонарь, и я рассмеялся над ним.
- Тише, - сказал он, весь в морщинах и обветренной коже, иссохший, но не мудрый, - буря близко. Готов ты или нет, моряк Мартин.
На перевернутой бочке спал котенок. Джонни подхватил его короткими, искалеченными пальцами, руками моряка; сунул в шелковый карман рукава. Если котенок и проснулся, он не шевельнулся и не пискнул.
Фонарь висел на крюке сверху, освещая стены из мебели вокруг нас, тайные проходы, которые могли меняться, как каналы в песке между приливом и отливом.
- А теперь, - сказал Джонни, протянув руку в темноту и вытащив деревянный ящик, положив его на бочку, открыв крышку. - Это я взял из списанного китобойного судна в Коулуне. Биннакль я продал медному миллионеру, он сделал из него бар для своей квартиры; но это я вытащил у него из-под носа, и он не понял, на что смотрит.
Я тоже не понял, кроме очевидного. Это было из биннакля, с иглой под стеклом, над карточкой.
- Это компас, - сказал я.
- Моряк. Это настоящий компас. Он проведет тебя через ад.
Одно было точно: на море он был бы бесполезен. Капитан того китобойного судна, должно быть, держал другой компас, чтобы прокладывать курс от порта к порту, через пустынный океан. Настоящий китобой знает свою рыбу по фонтану, по тому, как она дышит; он отличит кашалота от минке, от гренландского кита, настоящего кита от полосатика.
Каждый моряк усвоил одну истину о компасе: неважно, что начертано на его карточке, на каком бы языке ни были письмена, - значение имеет лишь то, куда устремлена игла.
Этот компас, этот настоящий компас Джонни, не указывал на север.
Я взял ящик в руки, ощутил его увесистую тяжесть - латунь и дерево, темное, старое, источенное солью, но не поддавшееся гнили, - и заметил, что игла ни на мгновение не дрогнула от своей линии, как бы я ни вращал или наклонял его. Он знал, куда стремится меня направить или что желает мне поведать. Неведение же оставалось моим собственным бременем.
Поднеся его ближе к свету, я все равно не получил просветления. Карточка под иглой не была напечатанной розой; она была написана от руки, и давно.
И на китайском, что не было бы проблемой в обычном компасе. К тому же я немного читаю на мандаринском. Достаточно, чтобы отличить север от востока, бэй от дун, по крайней мере.
Но с китайскими иероглифами дело обстоит иначе: они не как алфавит, где можно разобрать незнакомое слово и хотя бы понять, как оно звучит, от каких слов произошло, каков его общий смысл. Ты либо знаешь иероглиф, либо нет, а если нет - не разгадаешь.
Куда бы ни стремилась указывать эта игла, я не мог этого понять. Джонни, возможно, мог бы, но я не вполне понимал Джонни той ночью.
- Я должен тебе денег, - сказал он, что было совсем не похоже на начало торга. Прямолинейность - одно, открытая капитуляция - совсем другое.
- Да, Джонни. - Золотой зуб стоил денег: больше, чем сам зуб, честно говоря - заклад был символом, настоянием, жестом чести, - но не столько, сколько стоил этот компас в своей латунной коробке, со всем грузом возраста, тайны и научного вопроса. И близко не столько.
И все же он сказал:
- Возьми его, храни, используй; мы в расчете.
- Я не знаю, как...
- Будь умнее, моряк. Он тебе понадобится.
В любую другую ночь Джонни нашел бы мне постель; скорее всего, отдал бы свою, наверху, среди ароматных теней своего товара, запахов благовоний, камфорного дерева и пыли из тысячи трюмов, домов и базаров, тысячи отдельных путешествий оттуда сюда. Сам он спал бы в лавке или перебрался бы в какую-нибудь заднюю ночлежку на ночь или неделю - сколько бы я ни оставался, застряв между одним плаванием и следующим.
Но той ночью он заколачивал витрину и сам уходил, направляясь на возвышенность. И вот я оказался здесь: в комнате, которую почти можно было назвать
