отца, в то время как старшим детям свои черты тот передал.
Для Николая это ничего не значило — условности соблюдены, на бумаге он и дети его Романовы, а возможно так и есть. Но только изучив эту… пускай будет — легенду, трудиться он стал еще яростнее, доказывая себе в первую очередь, что находится на своем месте. Не так важна кровь, как понимание, что ты рожден в семье, где нет ничего личного — все, каждый твой шаг является частью державной политики, и вся жизнь твоя должна быть сложена на алтарь державы.
Но юности свойственны порывы, с опытом Костя обязательно поймет, что прав был отец, сейчас же он еще живет чувствами, а до недавних пор и надеждами. Люди вообще склонны обманывать себя. И чаще всего самообман, это способ избежать боли.
Сын изменился. В том числе стал жесток сам не понимая того. Об его отъезде не знал никто из семьи, только он — отец. И он сейчас выживал, не жил. Среди работы замирал вдруг, стараясь представить, где сейчас Костя, как он там? Здоров ли, сыт, в безопасности? Хотя какой там… В какой ад нечаянно, а скорее наказывая так, погрузил отца, Костя узнает только сам став отцом. Настоящим, который дал имя и принял на руки после повитухи. Смотрел, любовался, растил, учил жить…
А содеянное все-таки пришлось исправлять.
— Петр Николаевич, готовьте приказ по Черноморскому флоту, — диктовал он в полный голос адъютанту, — запустить через Морское министерство и впредь, в начале каждого месяца назначать новый. А именно — матрос 1 статьи Загорянский Сергей Фадеевич поднимается в звании до унтер-офицера... пускай — строевого направления. Согласно следующему званию и оклад. И так далее — звание повышать вплоть до разжалованного, но поэтапно. Таким образом со временем восстановить и в занимаемой ранее должности.
Прикинув в уме, Волков доложил:
— Если поэтапно, то полное восстановление займет полгода.
— Пускай так и будет.
Отпустив адъютанта, Николай присел за стол и замер, пытаясь понять, что чувствует.
Идти на уступки даже сыну было ужасно трудно.
Давно уже привык считать свой авторитет непререкаемым и даже в шутку… в коей, как известно, есть лишь доля шутки — однажды он вышел на плац с одной не застегнутой пуговицей. Адъютант деликатно доложил о недосмотре. А он ответил громко, чтобы слышал весь полк:
— Я одет по форме. Это полк одет не по форме.
И весь полк расстегнул одну пуговицу. Юмор с готовностью поддержали и приняли, что свидетельствовало об одобрении и авторитетности. Но дело в том, что признать себя виновным он просто не мог. Не умел, вот и схохмил. И сейчас было нелегко, но он делал это для сына.
Вместе с такими шагами, казалось бы, должными только усугубить отношение к Шонуровой, странное дело — ненависть к ней уходила. Воспринималась, как что-то не столь и важное уже. Важным стало ожидание, и вот оно было тяжким.
В октябре доложился о возвращении из Вологды барон Николаи. Рекрутский набор был закончен. В связи с сокращением срока службы с двадцати пяти до десяти лет, причем поэтапного относительно разных возрастов, он был усложнен. Но, как и планировал Константин, такой подход только за год уже вывел из крепостной зависимости более пятидесяти тысяч мужчин.
Выслушав доклад о сложностях, впрочем, уже преодоленных, император вдруг спросил — почти неожиданно даже для себя:
— Леонтий Павлович, так чем же необычна Таисия Загорянская?
— Необычна? — потерялся вначале, но потом ответил флигель-адъютант со всей искренностью, пусть и слегка порозовев:
— Возможно — ресницы? Она имеет привычку прикрывать глаза, когда сильно чувствует… чтобы лучше осознать ощущения? Это… трогательно и чрезвычайно… мило? И, казалось бы, легко представить ее — такую, на своей подушке, но нет. И поведение, и личность ее не предполагают к такому, но вызывают уважение. В ней совершенно нет игривости или желания обольстить. Лишь искренность. Да — искренность, прямота и открытость личности — это и есть ее особенность. Отсюда и настолько огромное влияние… той ночью — после ее пения, пожалуй, было зачато немало детей в Севастополе, — светло улыбался барон, — и зачаты они были в нежности, поскольку именно к ней взывала она в своей песне от имени всех, казалось бы, женщин мира. Таисия Алексеевна прежде всего хороший человек.
— Благодарю вас, господин капитан, можете быть свободны. Вы помогли мне, — задумчиво заключил император.
И сел за письмо. Хотя ненависть будто и ушла, но оставалось внутреннее неприятие этой женщины. И, наверное, оно навсегда — слишком много неприятностей на нее завязано. Но узнать ее лучше, чтобы понять сына… а возможно и окончательно примириться в душе, наверное, следовало. Вот только тон он сразу принял ироничный, не в состоянии уважительно вывести на бумаге женское имя-отчество:
«Фрау Таис! Ваши старания принести пользу флоту замечены и только створятся с Нашими желаниями сделать ему лучше. Но то, что на прямой вопрос вы не ответили правдиво, не дает Нам полностью примириться с вашим поведением. Постарайтесь впредь помнить Нашу милость к вашей семье, как она есть»
Не поставив подписи, письмо он отправил.
К слову, теперь новости на юго-запад и юг империи доходили значительно быстрее — от столицы до Киева и не только уже протянуто было телеграфное сообщение. Почтовое также обещало ускориться — ускоренно строилась железная дорога от Одессы и Симферополя, но пока только до города Балты — с Киевом трудности состояли в отсутствии надежного моста через Днепр. Пока же приходилось ждать… и почему-то ожидание ответа от «фрау Таис», было едва ли не таким же сильным, как от сына. Но что-то подсказывало ему, что таким образом Костя даже не наказывает его — не давая о себе знать. Скорее, просто не способен заставить себя писать, испытав острое разочарование в отце.
Ответ от фрау Таис пришел ближе к Рождеству.
Император едва дождался окончания совещания и когда вскрыл наконец пакет и вчитался в строки, написанные не самым каллиграфичным почерком… не поверил вначале своим глазам:
«Николай Павлович… ваше офицерство сетует на бедность, а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»
Письмо было написано против всяких правил и протокола, без выражения должного уважения, но вспомнилось вдруг — «настаивая на подобном извращении, вы бесконечно разочаруете меня, Николай Павлович, позвольте и дальше уважать в вас человека и правителя». Он не позволил, так что уж? — усмехнулся.
И что теперь с ней делать?
Опять наказать? Но еще одно вспомнилось — «исправлять женщину, только ее портить», что странным образом опять вызвало
