службу от темна до темна.
Я старалась разнообразить считанные минуты его досуга, да и наш тоже. Пока стояло тепло, мы жгли вечерами костер и жарили замаринованные мною шашлыки, пекли в песке картошку. Заодно делились новостями и объясняли Димке почему глаза у Марса так странно отблескивают в свете костра… почему — звезды… зачем дым… а ночь зачем? Настенька пела у меня на руках — выводила свое а-а-а… то громче, то тише и только на руках у Сергея затихала, прислонившись щечкой к широкой мужской груди — женщина. И тогда уже я напевала что придет в голову, подменяя неподходящие времени слова, а то и пропуская целые куплеты — «ах, эти тучи в голубом… напоминают море…» Представляла, как расскажу когда-нибудь подросшей дочке историю Ассоль и алых парусов. И спою еще много раз — обязательно, но только спокойно, не уходя в ультразвук:
— Засыпает синий Зурбаган… а за горизонтом ураган… с грохотом и гомоном, и гамом путь свой начинает к Зурбагану!.. — сама млела я, выпевая легенду.
Даже негромкое пение широко разносилось в ночи и было у меня одно предположение… его подтвердил муж:
— У соседей каждый вечер собираются — ради тебя. Пишут, наверное, и стихи, и ноты. Песни принадлежат тебе, не жаль их?
— Песни в принципе не могут принадлежать кому-то одному. Пускай себе поют.
Он слушал меня, прикрыв глаза… или улыбался, глядя на костер осоловевшими от усталости глазами и тихо и разборчиво объясняя детям, как устроен мир. Любил меня ночью или я ссылалась на усталость, чтобы он выспался.
А потом Костя передал нам деньги, большую сумму.
Сергея тогда не было дома и пакет с как бы долгом мне в руки отдал некий Истомин. Тот ли это Истомин — один из героев обороны Севастополя, я не знала — этот служил на Кавказе, в Новороссийске. Но похоже было на то. Ко всему привыкаешь и я уже привыкла, что где-то рядом живут и ходят по земле Корнилов и Нахимов… да чего уж — Его величество вдруг написал ко мне — хреновенько, но написал. А я вот с ответом тянула. Неприятие было слишком сильным, да и боялась еще больше навредить Сергею. Так что запросто это мог быть тот самый Истомин…
— Сережа, здесь долг Константина Николаевича тебе. Я не могла не принять, хотя, наверное, все понимаю.
— Верно, ничего он мне не должен, — кивнул муж. Смотрел на меня… и не знаю о чем думал.
Я помотала головой. Сама не знала, что чувствую и думаю тоже. Попыталась сформулировать:
— Сереж… ты спрашивал тогда — почему слезы? Мне так хорошо было тогда: ты после ванны, поел, отдыхаешь и смеешься, дети на руках, костер такой… и Марс такой… все прекрасно, момент абсолютного счастья, и — слезы вдруг? — глотала я их опять, — в такие минуты, а их много с тобой, я думаю… иногда — а счастлив ли сейчас он? Виноватой себя чувствую — необъяснимо. За то, что смогла быть счастлива без него. И как бы я хотела… хотела бы узнать, как о Фредерике — что все у него прекрасно, что… ты понимаешь меня? И еще одно… ты обязательно справишься со всем этим, даже не сомневаюсь, но я подумала сегодня — если он уже знает о случившейся несправедливости…
— Сложно тебе, — шептал он и целовал опять мои пальцы.
— Любить тебя легко, но мне больно за тебя — что теряешь время, оно уходит. Этот Зельницкий… он намеренно ставит тебя на один уровень с нижними чинами, кропотливо это дело отслеживая. Когда все это закончится, не прощай ему. Формально он прав, а вот по-человечески…
— Формально прав. И мы обязательно справимся — здесь права уже ты.
Я жалась к нему и плакала. На столе лежали деньги и лучше бы их не было.
— Я тоже люблю его… говорил уже об этом — не переживай так. Все будет хорошо… и у него тоже, не переживай…
Глава 37
— Сережа, — смеялась я сквозь слезы — ты неверно все понимаешь. Да и я не так давно поняла, с опытом — любовь бывает настолько разной! Настолько, что, не умирая совсем, не исключает следующее, не менее сильное чувство. Там я с головой окунулась… безо всякой уверенности в общем будущем — его просто не могло быть. И та любовь была прекрасной, но и горькой тоже. С тобой же я получаю так много! Надеюсь, что и даю… с тобой я дома, и дом этот там, где ты. Не сравнивай — ты совсем другой и замечательный, ты — весь мой! А я только твоя.
Когда его вдруг повысили в звании, мы с пониманием улыбнулись друг другу — Костя.
А следующий месяц принес очередное звание, которое звучало очень забавно — из унтер-офицерского звания «боцман» Сергей перешел в следующую категорию — боцманмат. Ну… пускай и боцманмат — Бог с ним! Главное, наметилась тенденция и я решилась отослать свое письмо в Санкт-Петербург. Теперь можно, теперь Костя не даст в обиду.
Император же…
Близился 1850 год, времени оставалось в обрез. Следовало наладить диалог, и именно так — в переписке и почти на равных. Ну не мог он не заинтересоваться моими «предсказаниями» — ни один человек не смог бы остаться к такому равнодушным. И даже если делает вид, что снисходит… да и Бог с тобой, золотая рыбка! Только желания исполняй.
Казалось бы, мне пора уже было перестать удивляться, но на излете лета произошло одно немного странное событие — ни много ни мало, но записку с просьбой о визите написал господин Брюллов. Тот самый Карл Павлович. Из-за проблем со здоровьем он уезжал лечиться на теплые моря, что было не самым лучшим решением, на мой взгляд — не стоило так резко менять климат с больным сердцем. Выглядел мужчина при этом действительно неважно, а причиной визита было якобы желание написать портреты наших детей.
— У меня уже есть несколько карандашных набросков, — показал он рисунки с лицами чужих малышей, — но мне советовали в натурщицы вашу дочь, — вперился он взглядом в Настино личико.
— Отчего же, я совсем не против, — потерялась я в связи с таким знакомством, — прошу вас на террасу.
— Я пишу быстро, не волнуйтесь — надолго не займу… полный портрет Львова Александра Николаевича в красках был написан мною за три часа. Карандашный набросок займет и вовсе минуты.
Так и получилось. О сроках готовности речи не шло, раз стоял
