жеребятах. Сусанна решила, скоро и ее сынки будут лихими наездниками, иначе нельзя.
Раз за разом Петра окликали, с ним здоровались седые мужи, спрашивали про осаду и что-то еще, не понять, а он кланялся, отвечал на ходу и шел дальше.
Миновали Казачью слободу, потом Русскую, не обмолвившись друг с другом и словом. Пахло травой да листьями, умытыми дождем. Пели жаворонки в вышине, в кустах копошились воробьи да синицы. Сусанна отчего-то вспомнила, как шла за чудищем по Верхотурью и веревкой привязана была к мучителю.
Могли ли помыслить, что станет чудище ее мужем, что подарит ему каганек? Что будут они идти вместе к могиле сына, а горе их не свяжет воедино, а разрубит.
Тогда грезила, как бы сбежать. И сейчас…
Сусанна остановилась. Муж чуть не налетел на нее, коснулся горячей рукой. И ей захотелось повернуться, заплакать, наконец обрести прощение. Сколько можно наказывать за то, чего и не делала. Сколько?..
– Где-то здесь, – растерянно прошептала она.
Тонкий ручеек впадал в широкий, привольный Иртыш. Они вырыли могилку на взгорке – под тремя березами – чтобы укрывала сынка от ветров своими ветвями. А нынче ни ручья, ни взгорка – половодье и дожди размыли все вокруг, обратив землицу в топь.
– Эх! – с чувством молвил муж, поняв, что не отыскать им могилки.
Сусанна растерянно моргала. Углядев шагах в пятнадцати кручу, она, не слушая мужниных слов, полезла туда. Вскарабкалась. Камни осыпались под ее ногами, будто бурчали: поди прочь. На макушке взгорка огляделась, назвала себя дурой и побежала, не проверяя, следует ли за ней муж.
И верно, она спутала безымянный ручей с иным: они один за другим впадали в Иртыш, питая своими водами батюшку. Здесь земля вздымалась вверх, кручей, три березы притулились снизу, сосны с корявыми ветками ползли вверх. И по особым приметам – кресту, высеченному на соседнем дереве – она наконец поняла, что здесь захоронен ее сын. Их сын.
Соврала мужу – крест был, вопреки обычаю.
Они стояли вдвоем и молились. Хоть в чем-то остались едины.
Сусанна опустилась на колени, разрыла руками ямку, посадила несколько отростков с крохотными листьями – у каждого из них уже было дитя. Пройдет время, они разрастутся, заполняя собою взгорок. И в разгар лета красные духмяные ягоды будут кормить птиц и редких путников.
Муж вроде бы не одобрил того – обычай сажать землянику на могилах старый, не библейский, но слова против не сказал.
Обратно они шли нога в ногу, иногда касались друг друга рукавами и ощущали тепло друг друга. Только знали: ночью опять будут спать врозь.
Где-то рядом их призрачное дитя сидело на прогретой земле и глядело вослед родителям. А потом дева с длинными волосами взяла его на руки и понесла туда, где обитают некрещеные да неотпетые души.
5. Скажи
Близилась Троицкая неделя[65] – поспевай и лето встречать, и гулять, и сеять, все сразу.
Петр завел отхожую пашню на острове посреди Иртыша, супротив Знаменской обители. Приохотил к тому делу Волешку, посулив ему четверть урожая. Вдвоем они поставили хибару, взяли гулящего в помощники, засеяли десятины – сколько, ей не сказывали. В Тобольске почти не появлялись.
Сусанна тревожилась, словно муж ее был неразумным отроком. Баловала своих сынков, тешила дочку. Подолгу говорила с Домной и Богдашкой, привечала молодую татарку Гулю с малым сынком. На людях ей было спокойней и проще, их улыбки и самые простые, незатейливые слова внушали уверенность, что день завтрашний принесет благое.
– Бог дан! – Полюшка снизу вверх глядела на гостя, словно и вправду считала его особенным.
– Ой, а чего ж ты говоришь, ласточка?
Парень наклонялся, брал ее на руки, подкидывал, щекотал розовые пяточки, дурашливо дергал за косу, а та что-то ласково лепетала, смеялась и еще восторженней глядела на гостя.
Богдан не отгонял кроху, не пытался уйти от ее назойливого обожания. Напротив, он, словно был в том для парня интерес, играл, послушно разглядывал тряпичную кукольную ватагу, слушал незатейливые потешки в ее исполнении. Сусанне порой казалось, что он больше знал и лелеял Полюшку, чем родной отец.
– Будто старший брат с сестрицей, – благостно вздыхала она и с улыбкой глядела на их забавы.
– Какой еще братец! Подрастет твоя макитра, а Богдан в самый раз будет, заматереет. Невеста родится – казак на коня садится! – оборвала ее практичная Домна. – Полька вон как хвостом крутит, даром что мелкая. В тебя пойдет, рано заневестится.
– Вечно ты о срамном. Будто иного и нет.
– Нет! – скривила губы Домна. – Помяни мое слово.
Сусанна махнула на нее рукой, и тем завершился их разговор. Обе давно привыкли друг к другу: шутки, ссоры и совместные хлопоты были для них обычным делом. И сейчас они подсевали морковь на узкой полосе землицы, что тянулась от ручья, пересекавшего угодья Петра, до заплота.
Дни стояли теплые, погожие. Молодежь гуляла денно и нощно, оглашая округу задорными песнями. Не усидеть во дворе и Евсе. Заплетенные косы с кистями яркими – почти до колен, рубаха нарядная, блеск задорный в глазах…
Казалось, украшает себя для кого-то особенного. Мимоходом Сусанна решила затеять с остячкой серьезный разговор – Евся и грубила, и плакала, и пару раз убегала – отговорившись, что сыскала подругу-землячку в русской слободе.
– Кому грядки, а кому – б…
Домна захохотала, низко, гулко, так что вытянули шеи проходящие по улице мужики, а Сусанна, хоть и не любила дурных слов, все ж не смогла сдержаться, прыснула в ладошку – подруга умела ее смешить.
– Годков десять назад думала ль я, что буду кверху задом сажать огурцы да репу. Тьфу! – Домна провела грязной пятерней по лбу и вздохнула. – А ты? Нашел бы батюшка богатого мужа, жила бы в хоромах да сласти трескала. Не тут в грязи сидела. Да с немилым.
– Опять ты!..
– А чего? Правда глаза режет? Нет промеж вами с Петяней лада, будто не знаю.
– Своими делами занимайся, а в мою семью не лезь!
– Ишь как заговорила! – Домна выпрямилась, вытерла о подол руки и, гордо подняв голову, пошла прочь, даже и не подумав попрощаться с Сусанной.
Зачем обидела? И верно, правда – яство горькое, не всякому по нраву. Одно дело самой, сердцем своим, чуять, что не все ладно в семье, что куда-то ускользнуло счастье, о коем грезила. А другое – слышать о том из чужих уст.
– Богда-а-ан! – разнеслось по двору. – Пойдем, нам тут не рады.
– Ты иди, а я дядьку Петра подожду. Вдруг сегодня
