пригладить забыл), запевал громко, будто хлебнул вина:
Ай да славен Тобольск,
Ай да славен Тобольск,
И на взгорке, и в подгорье.
А живет в том Тобольске
Славна девица, ай, красавица.
Очи ясные, очи ясные,
Яснее востра сокола,
Брови черные, брови черные,
Да чернее соболя.
Ай да стройная, ай да ладная,
Пава моз чавъялӧ[66].
Волешка на миг остановился, громко сглотнул слюну, а потом присвистнул, словно бы девица, о коей пел, пригрезилась наяву.
Когда показались петухи да коньки на избах Подгорья, когда мерин прибавил шагу – дорога пошла чуть с горы, Волешка повторил давно обговоренное:
– Скоро сватать будем, да, Петр? Да, важся?[67]
* * *
Зачем пустила в дом? И сама не ведала.
Словно бес шепнул на ухо: «Повидается с сынком. Как выгнать?»
И верно, Тимошка кинулся к нему, обхватил ногу, обутую в красный щегольской сапог, засмеялся так, словно получил лучший подарок. Ужели помнит отца? Ведь маленьким тогда был, неразумным…
Сусанна и не поняла, когда мужнин братец явился на подворье. Возилась в избе и во дворе, бегала со стопкой утирок да бельишка – одно снимала с веревки, другое вешала. И посреди мокрого да хлесткого внезапно явился Ромаха. Скорчил потешную рожу (как сынок-то на него похож), протянул руку, хотел коснуться ее рукава, да в двух вершках остановился. Отдернул, будто обжегся.
Помнит, все помнит. Такое вовек не забыть.
Евся явилась помогать: буркнула что-то гостю, в сердцах сдирала порты и рубашки. Опять девка была сама не своя – отчего, неведомо. Только Сусанне было сейчас не до причуд остячки.
Спину, шею, прикрытый убрусом затылок жег Ромахин взгляд. Как отвести от себя беду, как доказать мужу, что не виновата? Есть в ней что-то материно, колдовское, манкое, вызывает оно мужскую жажду.
И что ж?
Бог такой сотворил. Она-то, Сусанна, здесь при чем?
Ромаха потрепал сына по лохматой головушке, подарил глиняного бесхвостого коня, обошел двор, что-то рассказывал детворе – до Сусанны доносился гогот мальчишек и нежное хихиканье дочурки. Вот мужик – умеет речь повести со всяким.
– Покормишь? – спросил покорно, будто ожидал, что его прогонит, припомнив прошлые грехи.
Сусанна того не умела.
Посадила незваного гостя возле двери, а то много чести[68]. Поставила на скатерть все яства без разбора: зеленую похлебку с крапивой и сарацинским зерном, пышный каравай, булки с редкими крапинами изюма, дюжину яиц да соленые рыжики, что сберегла с осени.
Ромаха ел, чавкал, пытался запихнуть в рот больше, чем следовало, – и внезапно в черных, коротко остриженных кудрях его, в глазах цвета влажной земли увидала она что-то знакомое. На кого походил? Того так и не уразумела.
Он стал куда старше. Серебряная серьга по-прежнему висела в его левом ухе, но от чуба и юношеского блеска в глазах не осталось и следа.
– Пойду я на вечерку! – Евся мелькнула в длинной рубахе, расшитой на вогульский и русский лад.
– Иди, – не думая, ответила Сусанна.
Детвора гомонила во дворе – к своим добавились соседские, они носились от ворот к сараю, пугали кур, пищали и свистели. Другая мать давно бы прогнала на улицу, а она терпела: под приглядом спокойней.
Ромаха отломил кусок каравая и почистил миску – все до единой крошки. Он осоловел от еды, моргал, пытаясь побороть сон. И все ж поднимал взгляд на Сусанну, будто хотел что-то спросить, а не решался. Она, вопреки бабьей стыдливой привычке, глаз своих не отводила. Перестала бояться, в возмущении обрела силу. И знала: в глубине ее синих глазах горит гнев.
Гость перекрестился на образа, вытер усы и темную бороду, замялся, будто не зная, вставать иль еще посидеть на мягкой лавке.
– Спасибо, невестушка, за угощение.
Он решил было встать, но Сусанна резким движением, неведомым для нее самой, толкнула его в плечо: мол, сиди да не мельтеши. Она обошла стол, встала возле икон, будто давали ей защиту. А может, так оно и было: Богородица глядела мягко, прощая, Спаситель страдал за грехи, а Георгий Победоносец укорял грешника.
– Зачем пред мужем меня осрамил?
Спросила тихо, а будто на всю избу, на весь двор, на всю улицу. И, не ожидаючи ответа, зачастила, не давая гостю опомниться.
– Сам знаешь, ты виноват. Ты один! А Петр… Уж сколько деньков, сколько лет с той поры утекло! Косо на меня смотрит, простить не может. Будто я девка гулящая, будто срамница. Уверен, что было худое. Отчего, не знаю. Ты рассказал, ты? Чего молчишь?
Ромаха от слов ее сник – будто его, гарного казака в красной косоворотке, мамка наказывала. Не думала не гадала, что станет ее слушать, глаза бесстыжие опускать, голову склонять.
– Я. А чего скрывать было?
Ромаха словно почуял, что сердце ее смягчилось. Какой бабе не жаль мужика, что страстью к ней томим? Падки, ой падки на горячие речи да признания.
– Хочешь, заберу тебя, детишек? Мой сынок и так твоим стал. Страхолюдовых тоже заберем. Недоля тебе с ним!
Ромаха говорил с пылом. Не пытался подойти да обнять, только тискал в руках канопку – словно то была ее плоть.
– А ты будто знаешь! Нет мне пути с тобою. Нет!
– А ежели не поверю?
– Так поверь! Петру скажи, что не было ничего худого – я перед ним чиста.
Сусанна и не думала, что детишки могут ее услыхать во дворе, что соседки начнут сплетничать про молодуху, раскричавшуюся на гостя, что тем она может осрамить себя не меньше, чем тогда, в верхотурской бане. Иногда голос становится громче супротив воли, он словно не подчиняется хозяйке, возвышаясь до грома иль рыка взбешенной волчицы.
Скрипнула дверь, они, занятые разговором, даже не повернулись. А зря.
– Скажи.
Оба вздрогнули, услыхавши того, о ком только что говорили.
Петр Страхолюд наконец вернулся с отхожей пашни. Он зашел в избу, встал у входа и велел опять:
– Теперь и скажи.
* * *
Но Ромаха не послушался старшего братца. Ничего путного так и не молвил. Кривлялся, окаянный, как скоморох. Пел, как хороша у Петра Страхолюда женка: такую и правда ревновать будешь денно и нощно. Бахвалился, что под Кузнецком бил степняков и сам был бит, – до сих пор гузно болит.
А когда у старшего братца закончилось терпение и он вытолкал его из своего дома взашей, Ромаха крикнул:
– Нютка, ежели передумаешь, ночевать буду у Пахомки! Приходи…
Петр послал ему в спину таких ругательств, коих женка за пять
