лет не слыхала. Мир, о коем мечтала, не пришел в их семью. А ее грех – не грех так и остался пятном на белой рубахе.
* * *
Волешка наведывался в дом Петра, словно на службу. С самого утра, как Сусанна и Евся затапливали печь, начинали хлопотать по хозяйству, он уже сидел у ворот. Не гнушался никакой работой, косил траву на заливных лугах, чистил курятник, носил воду с Курдюмки (ручей, что тек неподалеку, обмелел в разгар лета), колол дрова, даже глядел за детишками.
Уходил он после заката. А когда Сусанна, пожалевши парня, стелила в сеннике, бормотал благодарное «атье», и всякому было ясно, о чем он.
Так прошла седмица, и Сусанна не выдержала. Когда пошли они с Евсей на реку стирать одежку, завела разговор:
– Ты погляди, как парень изводится. Сватать тебя хочет. Говорит, соболей три связки добыл – и все для тебя!
Евся не отвечала, но Сусанна продолжала все настойчивей:
– Он вогул, ты остячка, сами говорите, одного корня. По зиме обвенчаем вас. Приданое есть, еще нашьем… Ты чего?
Девка закусила губу. Ее длинные черные косы елозились по водице, а она словно и не замечала. Все терла и терла одежку, будто мстила ей за что.
– Не все ж тебе в холопках жить. Свой дом заведешь, детишек… Иль не рада тому?
Сусанна уговаривала, а у самой внутри кололо: давно ль она сама девкой-то была, мучилась да томилась. А теперь баба, пожившая да опытная. Вразумляет девку… Быстро времечко течет, ой быстро!
– Евся?
Они выполоскали порты и рубахи, обменялись парой шуток с соседками, явившимися в погожий день на речку за той же надобностью. А когда пошли обратно по узкой тропке, что с обеих сторон поросла духмяными травами – кипреем и донником, ответила:
– Не пойду за него. Пусть не сватается, так и скажи.
Боле ничего Сусанна не вызнала.
* * *
За окном лило без продыха. На смену солнцу да зною явилась непогодь. «Ежели привела дождь Авдотья Сеногнойка[69], жди гнили», – вздыхал народ.
А как не вздыхать?
Сено, просушенное да спрятанное заботливым Петром, все ж прело. Куры ходили злые да нахохлившиеся. Детишки торчали день-деньской в избе, скучали. При отце они боялись устраивать потехи да озорничать. Сидели тихонько по лавкам и вздыхали.
Когда становилось совсем невмоготу, Фомушка и Тимошка выбегали босыми во двор – прыгали под дождем. Просили у него силушки богатырской, сыскивали яйца – куры неслись в самых чудных местах.
Волокли полешки – по два-три, а все ж польза. Терли дождевой водицей Полюшкины румяные щеки – кроху мать под дождь не пускала.
– Евся наша на Волешку кричит так: «А-а-а-а».
Фома потешно пропищал, изображая остячку. Развернул рубашонку, дал матери пяток яиц. Потом вытер грязные ноги тряпицей и, мельком перекрестясь, плюхнулся на лавку.
– Так прям и кричит?
Сусанна живо отвечала, а сама с превеликой гордостью глядела на старшего сынка. Ловкий, статный, выше мальчонок своего возраста – а младшего Тимохи на целую голову. Отцовы светлые волосы, сейчас постриженные коротко, от вшей, завивались. Глаза синючие, материны, да все ж посветлее, как водица в погожий денек, когда отражается в реке небесная лазурь. Спокоен, сметлив сынок. Мал, а говорит бойко. И всякие словеса сразу запоминает – давно приметила.
Фомушка ел калачи, запивал их квасом и успевал болтать – материнское сердце умилялось и тому.
Сначала она и слушать не стала сынка: ежели молодые раскричались, может, и сладится чего. Но сквозь неумолчный шепот дождя Сусанна расслышала какой-то крик, решила проверить, что творится во дворе. Обулась в поршни, набросила одежку из грубого да толстого сукна, взяла лохань с помоями – не отправлять же мальцов до выгребной ямы.
– Ежели не хочешь, так будет, – повторял мужской голос. Негромкий, но отчаянный. А сквозь него по земле стелилось девичье «а-а-а», не тонкое, а низкое, гневное.
Сусанна увидала на деревянном настиле что-то барахтающееся, мокрое, неясное. Моргнула, поняла, что возятся не играючи: он сверху, руки ее держит, телом наваливается, словно решил сделать своей тут же, посреди чужого двора. А она тому и не рада, изворачивается, кричит, дергает ногами. Сильна Евся, а все ж казака Волешку с себя не скинуть – заматерел на государевом жалованье.
– Совсем сдурел! – Сусанна и думать не стала, выплеснула содержимое лохани на Волешку, гаркнула в ухо: – Все Петру скажу, как ты девок насильничаешь. Непотребный вогулишка!
Тот помотал головой, будто помои враз отрезвили, выбили всякую дурь. Отпустил девку, сел на доски, омытые многими дождями, бормотал что-то жалостливое, вродь «ханю, ханю»[70]. А Евся, стряхивая с кос своих и рубахи очистки репы да капусты, вытирая мокрое лицо – то ли слезы на нем, то ли дождь с помоями, молвила:
– За такого – людоеда да насильника – замуж не пойду!
И, шатаясь, побрела в избу.
Весь вечер Петр да Сусанна тихо говорили о судьбе Волешки да Евсевии – оба ощущали себя в ответе за них. Жалели парня, что обезумел от страсти. Жалели девку, что могла лишиться чести. Сказали друг другу больше слов, чем за все предыдущие месяцы.
А когда настало время сна, Петр взял за руку свою жену и повел ее из дому. Дождь утих, они прошли по двору, осторожно ступая по мокрым плахам. Взобрались по шаткой лестнице – она подоткнула подол, полезла осторожно, тихонько взвизгнула, когда ступенька ушла куда-то вбок. Наконец оказались там, где лежали напоенные солнцем травы. Даже сейчас, посреди сырости, пахли они счастьем.
Муж, словно заразившись Волешкиным недугом, принялся снимать с нее рубаху, и руки его дрожали, будто у пьяницы. Рот Петров был жадным, хмельным, плоть, отделенная от нее грубым льном, жгла пуще печки. Большой палец его гладил сосок, а тот набух, томился, и Сусанна выгибала спину. Петр прикусывал губами ее щеки, шею, спускался к груди. А потом, будто желая причинить боль, кусал, словно пес, и нежная кожа ее, наверное, покраснела.
– Нюта, – успокаивающе прошептал муж. Когда и звал ее по имени, не припомнить. Зимы и весны назад…
Стянул с себя порты. Она в темноте не видела его чресл, лишь могла различать движения. Потянула грешную руку, чтобы коснуться мужа и показать, как жаждет его, вовсе не боится острых зубов его и силы, но он отвел ее ладонь.
«А ежели зачнем дитя?» – подумала она сквозь марево и тут же возрадовалась: нужен еще один сынок и еще одна дочка.
Сусанна наконец ощутила мужа, его тяжесть и жар, грубый лен
