– Нужно бежать, бежать!..
– Дайте хоть одеться! – прошептала Юлия, вырывая руку. – Что за спешка, не пойму?!
Ей тоже стало страшно. Наверное, поляки напали-таки на след убийцы горбуна, а значит, есть угроза и для Аскеназы. Однако, даже если сейчас вокруг их Театра стоит полк жандармов с кавалерией и артиллерией в придачу, Юлия никуда не пойдет, прежде чем не примет ванну и не оденется по-людски. Она так и сказала Аскеназе, и тот мученически возвел к небу глаза:
– Ты, барышня, жалкий шекель, а он взыщет с меня за тебя, как за меру золота! – простонал он.
Юлия подняла брови. Еще совсем недавно, насколько она помнила, в эту фразу пан Шимон вкладывал совсем другой смысл! И кто взыщет? Тот самый загадочный патрон? Но почему?!
Ах, нет, все это потом! Они уже стояли у входа в комнатку Юлии, и все показалось не таким страшным, когда она обнаружила там два кувшина с горячей водой. Не в силах ждать прислугу, Юлия развернула ширму и принялась плескаться в тазу. Она вышла завернутая в пеньюар, чистая и почти счастливая, – да так и ахнула, увидев Аскеназу, который сидел на плюшевом пуфе и плакал горькими слезами, тихонько всхлипывая и стеная:
– Пропал, пропал бедный еврей!
Юлии стало и смешно, и жалко его. Подошла, наклонилась участливо:
– Да в чем дело-то, пан Шимон, голубчик? Что случилось? Могу ли я помочь?
– Где была моя бедная голова?! – вскричал Аскеназа и ощупал названную часть себя, словно не веря, что она по-прежнему сидит на его толстой короткой шее, а не бродит по улицам как неприкаянная. – Где был мой бедный разум? Мой папа говорил мне: «Шимон, сынок! Ты должен не только слушать ушами, но и смотреть глазами! Только тогда ты услышишь то, что хотел тебе сказать вельможный пан, а не просто слова, которые он сказал!» Вот-вот… А я забыл. Забыл! – Он ткнул себя перстом в грудь. – Что говорил мне вельможный пан? Он говорил: «Аскеназа, ты плут, но ты не посмеешь мне отказать! Иди на улицу Подвале, в дом, что рядом с костелом Ченстоховской Божьей Матери. В этом доме живет горбатый служка. У него прячется женщина. Служка – плохой человек. Возьми эту женщину от него и дай ей кров и пищу. Помоги ей!»
Так сказал мой патрон. И что сделал плут Аскеназа? Он пошел на улицу Подвале в дом рядом с костелом. Он увидел… Панна сама знает, что я увидел! Я сказал панне: надо бежать! И мы побежали. Я привел панну в свой Театр, дал ей кров и пищу и решил помочь заработать несколько денег. Так, мелочь! Не для того, чтобы разбогатеть старому Шимону, нет! Борони Боже! Я подумал: чем плохо, когда молодая панна встречается с молодыми панами и имеет потом злотый-другой на булавки? Я думал, мой патрон будет говорить: «Ты плут, Аскеназа, но я тобой доволен!» И что же случается? Ко мне прибегает бедная Люцина – и ее лицо от страха имеет вид, как будто кто-то немножко сидел на нем! – и говорит, будто мой патрон ищет панну Юлию! Будто она принадлежит ему!
– Ваш патрон?! – вскричала Юлия столь же панически, как и пан Шимон. – Да кто такой ваш патрон?! Кому это я принадлежу?!
– Нет, ну почему все кричат на бедного еврея? – внезапно успокоившись, устало спросил Аскеназа. – Почему никто ничего не скажет ему прямо, простыми словами? Почему он должен не только слушать ушами, но и видеть глазами?! Вот вы скажите, барышня – вы ведь умная девушка, да? – вы когда-нибудь видели еврея с лорнетом? Нет? Так и я нет! Так почему все хотят от старого Шимона, чтобы он видел сквозь стены и умел читать чужие мысли?.. Нет, нет! Кончено дело. Одевайтесь, барышня. Я пошел покупать вам дом. Сегодня я вас туда привезу, и вы будете ждать там пана Сокольского. А я умываю руки, как тот Понтий Пилат!
Он двинулся было к двери, да Юлия успела поймать его за рукав.
– Подождите, – пробормотала она непослушными губами. – При чем тут Сокольский? Вы говорите, что Зигмунд Сокольский – ваш патрон?! Вашего Театра, что ли?
Аскеназа поглядел на нее с жалостью:
– Эх, барышня! Что Театр! Театр – это так, мелочь! Пан, о котором вы говорите, – патрон всей жизни моей!
И, с силой вырвавшись из цепких пальцев Юлии, он вывалился за дверь, бросив на прощание:
– Одевайтесь поскорей, ради Христа, ради Боженьки!
* * *
Юлия так и сделала. Брезгливо отпихнув в угол голубую кучку Незабудкиных лепестков, достала из комода теплое дорогое белье, из гардероба – темно-серое бархатное платье и белую кружевную шаль: стараниями Люцины у каждого «цветочка» были туалеты для улицы, красивые и дорогие. Вот и приспел случай их обновить. На ноги надела теплые сапожки: погода на дворе стояла неласковая. Расчесала волосы, заплела туго-натуго косы, села перед зеркалом уложить их на затылке – да так и замерла, глядя на свое лицо, к которому словно прилипла ошеломленная маска.
Да уж… что за день нынче? Богат, ох богат и щедр на потрясения! Сначала выяснилось, что ее бывший жених – завсегдатай maison de joie по прозвищу Кохайлик и вдобавок похабник, каких мало! Потом ей выпало переспать с побочным сыном Наполеона Бонапарта. Юлия невольно прыснула, вспомнив хилого «маленького капрала» пана Флориана. Это ведь шутливое прозвище самого Наполеона! Да… Ну а под занавес Цветочный театр приберег для нее самую забавную мизансцену: оказывается, в бордель-то она попала благодаря Сокольскому.
Что ж, выходит, он следил за ней? И послал пана Шимона к Яцеку, зная, что от горбуна можно ждать всякой подлости? За это, конечно, спасибо, пан Шимон подоспел вовремя, но ведь и без Аскеназы Юлия убежала бы из дома Богуславы, непременно убежала бы! Куда – это другой вопрос. Одно ясно – не в публичный дом!
А между прочим – не врала ли пани Люцина насчет мстительных поляков, которые без сна и отдыха ищут злобную русскую, убившую их ненаглядного Яцека? Да кому он нужен, горбатый мерзавец! Скорее всего Люцина просто нашла средство хорошенько припугнуть дурочку Незабудку, чтобы удержать ее у себя. Наверняка надеялась на похвалу «патрона». Или и впрямь полагала, что Юлия войдет во вкус ремесла? Но нет, не вошла! Более того – прониклась отвращением и к ремеслу, и к замыслам «патрона»! И теперь сделает все, чтобы убежать отсюда и никогда больше не попадаться ни на глаза, ни в руки этого проклятого Сокольского.
Слезы вдруг прихлынули к глазам. Пощечины пани Люцины и ее бесстыдные руки; оценивающие глаза Аскеназы и его нахальные комплименты; постыдное голубое платье; голые мужики; разнузданная похоть Адама и равнодушная бесцеремонность пана Флориана – все это она испытала по его злой воле. Не велика ли расплата за грех, совершенный по неведению, по глупости… по искренней любви?!
Нет, сейчас не время для ярости, которая слепит глаза и отнимает силы! Обо всем этом Юлия подумает потом, позднее, и, кстати, о мести этому негодяю! А пока…
