class="p1">В доме было тихо, все спали – и Курбатовы сыновья, и старый Гайнулла, и дети. Издалека доносился шум – видно, подпившие служилые горланили на всю улицу.
– Скажешь мужу, я тебе… – Домна поднесла руку к глотке своей, видно, хотела показать, что сделает с подругой. И вдруг разревелась.
– Всегда жила без страха – а тут боюсь. Я русая, да и Афонька мой… А Катюха с рыжиной… И вовсе не похожа.
Сусанна кивнула и, вставши с лавки, тихонько, чтобы не разбудить дочку, прошлепала к столу, поманила подругу за собой. Сели тесно, прижавшись, и подруга сначала зашептала, а потом, разойдясь, уже и заговорила на всю горницу, так, что пришлось шикать.
«Не надобно агличанам улыбаться», – так начала Домна свой немудреный рассказ. Дело простое, житейское. Казалось бы, не той, что жила с разбойниками, что прошла путь через многие остроги да многие руки, сейчас было плакать, жаловаться на судьбу да просить Бога о защите.
Да разве ж бабы виноваты, что обращают их в свою потеху, продают и покупают, берут силою или обманом? А потом называют худыми словами и лишают надежды на счастье.
Неотвратимо и страшно.
Сусанна крепко обняла подругу и, представив, чем бы мудрая матушка утешила печаль, молвила:
– Домнушка, милая, все забудь. Быльем порастет – трава будет. Дитя у тебя выстраданное, долгожданное. А этот агличанин – пусть никогда на глаза не попадается, а то оторвем… – И прибавила такое крепкое словцо, что подруга вытаращила глаза.
Сусанна раз за разом повторяла в головушке своей услышанное. Понравилась агличанину Домнина улыбка. Углядел ее на Гостином дворе, запомнил, подослал какого-то охальника: мол, поговорить с тобой хочет гость из Англеи, подарок подарить. А Домна и пошла.
Может, и по доброй воле приголубила бы того, кто далеко от родной земли. Кто ж знает? Домна вольная баба, никто ей не указ. Только заломал ей полны рученьки агличанин, задрал рубаху да с кваканьем своим взгромоздился. А потом пакости велел делать такие, что и Домна не знала.
Долго мучил ее, все излиться не мог. Наконец добился, гад, своего, заорал что-то на ухо, отдышался, сунул ей в ладошку подарок – монету медную, скудную – да велел слуге увести. Будто она, Домна, была гулящей девкой – без уважения, без чести, без… Как матушка ее.
Месяц прошел – не измочилась рубаха кровушкой, второй шептал о том же. А потом Домна и поняла, что проросло в ней аглицкое семя. Сначала обозлилась, потом обрадовалась. Афонька, узнавши, расцеловал ее да подарил нитку жемчуга. Про агличанина решила позабыть.
А не вышло. Дочка – одно с ним лицо. То ли укор Божий, то ли насмешка над Домной.
2. Виновата?
– Афонька, тут такое было. А мы без вас!
Подруга громко говорила, и Сусанне подумалось, что даже в ночном дурмане не сыскать покоя. Потом кто-то топал, смеялся. По чмоканью и шлепкам, слишком смачным для сна, уразумела: явь. Афоня, а значит, остальные казаки – с ними муж ее – вернулись.
Дождалась, пока Домна и Афоня угомонятся, мимоходом удивившись и позавидовав их счастью. Накинула верхнюю рубаху, спрятала волосы и, поглядев на спящих детей, пошла в большую, просторную стряпущую – вытаскивать из печи гороховую кашу, пряженых карасей и брусничные пироги.
Руки ее были ловки, хотя только что очнулась от глубокого, словно воды Иртыша, сна. Кровь быстро текла по жилам, и на губах появилось: «Петр».
Вспомнила про сбитень, что стыл в погребе, принялась под ворохом одежек искать свою однорядку и старые башмаки. Чуть не чертыхнулась и, уже ступив на крылечко, увидала кого-то во тьме.
Отшатнулась, вскрикнула – и лишь потом учуяла знакомый запах кожи, железа, мокрой шерсти и еще чего-то невообразимо приятного. С трудом подавив порыв свой прижаться, зашептать на ухо, как же было тяжко, отступила, пропустила в сени и чинно молвила:
– Проходи, муж.
Он погладил ее по плечу, но мимоходом, как дворовую псину. Не снял промокшую, грязную одежу – армяк, верхние порты. Сразу ясно, помнит, что в чужом доме. Сел за стол, поднес ложку ко рту и сказал, не отведав ни крошки:
– Почему не живешь там, где положено? В караульне всегда есть место для семей казачьих.
И еще что-то с упреком.
Сусанна терпела, стояла у печи, кивала, что-то отвечала, не размыкая губ. Подкладывала нестарому, да сварливому мужу пироги – он ел скудно, будто не оголодал. А когда помянул он имя Никифора и то, что от вольностей Сусанны мужу позор, поставила котелок в печь, громче, чем следовало, лязгнула заслонкой и ушла, не ответив.
Сынки спали, сопели на всю клетушку. Дочка, услышав материны всхлипы, что-то пробормотала во сне, заворочалась. Повинуясь безотчетному порыву, Сусанна взяла ее на руки, поцеловала в теплую макушку, положила рядом с собой.
Так слезы ее иссякли, печаль обратилась в нечто далекое, словно иссеченная молнией сосна на высокой горе. «Сдурел твой батюшка. Истинный Страхолюд», – шепнула она дочке и заснула, не думая о том, что делает сейчас ее муж, где Домна и Афоня.
* * *
День начался как обычно: пили молоко, ели пироги, будили детишек, ставили опару. Домна сыто улыбалась и делилась мужниными рассказами: дорогу через гати построили, да такие, что сам царь по ним поедет да золотом осыплет казаков Петра Страхолюда. На поклон к воеводе уже ходили – принял их вчера поздно, в домашнем кафтане, был милостив, пустил со службы, чтобы привести в порядок затопленные дворы.
Сусанна кивала, словно тоже радовалась новостям, заплетала дочкины косицы, что-то отвечала Домне и не знала, как ей вновь встречаться с мужем да что ответить на обвинения. Их было столько, что сплоховала бы самая бойкая бабенка, а она была не из их числа.
Весь день руки ее были неловкими: роняла по дюжине раз утирки и сковороды, случайно ударила сынка по спине, сама занозила перст так, что кровь потекла из-под ногтя.
– Ты посиди, – сказала подруга, глядя на ее мучения. – Дурень он, Петяня. Ты лаской, лаской… Да этим! – Домна взвесила свою мощную грудь, на рубахе остались следы муки. – Поди-ка в спаленку, стань красотой синеглазой.
Легко сказать!
Сусанна умылась, расплела и заплела косы, вытащила нарядную рубаху, поглядев на нее, вновь убрала. Глупо пытаться зачаровать мужа, что стал равнодушен.
Дом жил. Ел, смеялся, пел. Сынки прибегали и показывали дудки, кои смастерил Гайнулла. Дочка устроилась на ее коленках. А Сусанна все думала и молилась. Шила, колола пальцы, искала сил и вразумления.
Когда
