услыхала она низкий голос мужа своего, то была готова.
Подождав, пока Домна накормит мужиков, встала, надела однорядку, взяла подсвечник с тремя рожками и пошла к Петру Страхолюду, своему мужу пред людьми, чтобы наконец рассказать правду и не просить – требовать прощения.
* * *
В усадьбе Курбата было полно укромных мест.
В просторных клетях стояли сундуки и лари, бугрились мешки, наполненные чем-то мягким да теплым. Сусанна случайно коснулась одного и отдернула руку. Соболь, куница, медвежьи да волчьи шкуры? Неведомо.
Муж молчал. Он прислонился к бревенчатой стене. Лицо, уродливое, исшрамленное, было сокрыто во мраке. «Любил ведь, берег, прощал многое. Отчего сейчас… Отчего, скажи, Петр?»
Но молвить не смела. Будто язык проглотила.
Свечи еле-еле пробивались через тьму. Сусанна представила, как их несмелое пламя перекинется на стены, на мешки с рухлядью. На них… Глупая.
– С Ромахой тогда – какой срам был. Стоило мне уехать, тут же братец у тебя. Нет его – вокруг другие вьются. То купец этот, то казаки, то хозяин подворья… Как там его! – Петр ударил кулаком об стену, та загудела негодующе, словно жалуясь на такое обращение, и лишь потом затихла.
Муж ли то говорил? Муж ли так колотил по стене? Или кто-то неведомый, оказавшийся здесь, в темной клети Курбатова подворья? Яростный, грозный. Тот, кто ненавидел ее и даже слушать не хотел.
– Ежели хочешь стать гулящей бабой да принимать у себя всякого мужика, неволить не стану.
– Ишь как ты заговорил… Принимать у себя всякого мужика?..
Голос Сусанны взметнулся к небу, высокий, звонкий. Она вовсе не думала, что муж может наказать ее за блуд – коего и не было.
– Язык поворачивается молвить такое жене да матери своих детей, хозяйке? Ужели так можно?
Сусанна ощущала в себе силу той, что не боялась говорить правду, бросала ее прямо в лицо – даже теперь. Понимала она мать свою как никогда, понимала, что такое ярость. И обида – немыслимая, бездонная, как колодец в конце казачьей слободы.
Страхолюд так и стоял там, в тени, далеко от ее свечей и ее гнева, прижав кулаки к стене. А она продолжала: про то, как тяжко живется им, казачьим женкам, без мужниной опоры да помощи, когда рассчитывать они могут лишь на себя. Про то, как боялись они с Домной да прочими подругами половодья, грязной осенней воды, что текла и текла на их усадьбы, уничтожая репу, капусту, редьку да прочее, посаженное на огороде. Чего стоило найти подмогу, упросить Никифора и других людей вывезти все на Гору!
– Почему же сказывают, ради тебя одной он отправил телеги да людей… Правда?
Муж наконец вышел из тени – огромный, страшный, навис над ней. И уже не чуяла его злости – нечто иное, знакомое, неотступное.
– Сказывают о нем дурное… – молвил он.
Губы ее пересохли. Облизнула, да только не помогло. Квасу бы, да на травах настоянного.
– Слухи – мало ли о чем люди говорят! Я просила – он помог. Да не ради глаз моих. К отцу моему дело у него есть.
Ведь не врала – и точно Никифор хотел услуги.
– Сказывают, что срамишь меня. И хозяин этого подворья, лысый, вокруг тебя вьется.
Он отлепился от бревенчатой стены и подошел к женке. Руки ее тряслись, свечи ходили ходуном – глядишь, и верно пожар устроить может. Потому Петр забрал из ее рук подсвечник, отодвинул чуть в сторону, чтобы не мешал, а тени от свечей плясали, насмехаясь над ними.
– Не было такого. – Она шептала, коря себя за слабость и неубедительность голоса. Кто ж придумал такое, что за злые люди, неведомо.
Она вновь облизала губы и поймала мужнин взгляд. И от того в теле ее зажглось что-то пламенное, вовсе не подходящее для такого места и такого разговора.
– Ужели все наговор?
Сусанна отступила от мужа, от горящих свечей и литого подсвечника поближе к мешку, набитому пушниной. Чуть не упала, чудом удержавшись на ногах.
– Не все.
И сказала то, что следовало открыть давно. Стыдно, паскудно. Да только назначили ее без вины виноватой.
Или?..
* * *
Тогда, боле двух лет назад, теснились они в Верхотурье, в избе покойной Леонтихи. Теснились большой, не самой дружной семьей: Петр да Ромаха с женками и детьми. Казалось бы, живи да радуйся – бабы вместе нянчат сынков, братцы на службе.
Не вышло…
Давно пошел разлад меж Петром Страхолюдом да названым его братцем Ромахой. Еще с той поры, как купил старший синеглазую девку для младшего. Поглядел на нее – и решил сам взять в женки.
Непросто сходились Петр с Сусанной. И проклинала его, и бежала прочь с Рябинового берега. Да от себя, от любви, полыхающей в сердце, не убежать. Стала женкой пред людьми, родила сына.
Ромаха, поглядев на старшего, отыскал Параню, венчался. И у них народился сынок. Только лада не было.
Тем осенним деньком Петр и Ромаха были на службе, в отъезде. Сусанна и Параня топили баньку, что стояла у тихого ручья. Мыли сынков, те барахтались да заливались смехом. После Параня повела детишек в избу, а Сусанна осталась – большая охотница до банных радостей.
Ежели бы знала, что стрясется, бежала бы ланью быстрой…
Терла волосы щелоком, шептала: «Расти коса до пояса», наслаждалась тишиной да ласковым теплом. Вдруг услыхала треск, тихий да жуткий. Принялась смывать щелок водицей, ледяной – со страха.
Открыла глаза – а пред ней Ромаха. В портах, без рубахи, да с такой жадностью в глазах, какой давно не видала.
Схватила льяняную утирку, перекинула косы свои на грудь, чтобы прикрыть срам. Да где там… После рождения сынка и сверху пополнело, налилось соком, и снизу.
Прижала к себе тряпицу Сусанна, на мужнина братца глядит, молчит. Набросится, примется блудное дело творить – хоть кричи, хоть плачь, избы далече, никто не услышит. А ежели услышит, и того хуже.
– Ты… ты же…
Ромаха не мог сказать ничего вразумительного. И двинуться с места не мог. Только ощупывал ее всю взглядом – от синих глаз и мокрых волос, что словно русалочье покрывало прятали от охальника, до ног, сведенных судорогой.
– Прочь, поди отсюда.
«Холодной водой окатить? По голове ударить? Мамушка, помоги!» – билось в груди.
Петр узнает – никогда не простит. Добр он, сострадателен. Только к греху нетерпим.
– Не могу – прочь. Не могу!
Ждала, что будет щупать ее, валить на полок, по-собачьи насильничать, губить. С ней такое было.
А Ромаха сделал хуже.
*
