порты, новая рубаха, ехидная ухмылка на красивом лице – стоял, облокотившись на коновязь. А девка рядом с ним, замотанная в какую-то просторную одежу, не смела поднять взгляд.
– Ужели ты? Ты?
Сусанна пыталась рассмотреть ту, что пряталась. И уже безо всяких сомнений продолжила:
– Евся, Евсевия. Да как же так?
– Я пойду, вы сами тут… Отдал им рубль с полтиной, честь по чести. И то сколько упрашивал!
– Спасибо тебе, Ромаха, дело доброе, христианское сотворил.
Сусанна с благодарностью поклонилась и велела Евсе сделать то же. Та прогнулась не сразу, будто кол в хребте мешал склониться быстро и ловко, как положено молодой девке.
Обе проводили его взглядами, не в силах начать разговор. Воробышек сел на высокий заплот и что-то чирикнул.
– Пташка приветствует тебя.
Остячка наконец подняла глаза – мутные, зеленые, они казались болотом, полным стоячей воды. И боли.
– Мне теперь и воробей слова доброго не скажет. Я ведь… Он сказал, да?
Сусанна кивнула. А что еще могла она ответить несчастной. Здесь, в Сибири, честных девок и баб не хватало. Оттого многие заводили полюбовниц из местных, ходили в срамные бани и сонмища. И даже не скрывали – для мужиков в том не было ничего зазорного.
На больших гуляниях Сусанна, Домна и иные женки порой слышали такое, что не приведи Господь – у иных казаков паскудство на каждом слове. Владыка Макарий не раз обличал тоболяков за торг людьми и особливо – женщинами. Но скорбные речи его, наделенного духовной властью, словно бы терялись в беспутной многоголосице[98].
О таких, какой стала Евсевия, гульнях, отзывались снисходительно да с насмешкой. Мол, пупок стерла, шлендая по мужикам да деньгу с них вышибая. В Тобольске, городе крупном и спесивом, гульни не могли стоять в церкви иль на базаре рядом с честными женками. Не могли заводить с ними беседы. Ежели бы они с Домной тогда пожаловались на срамных девок, в числе коих была и Евся, что говорят они худое, бесчестят, тем бы пришлось несладко – взяли бы с них деньги, а мож, и выпороли.
– С тобой худое стряслось. Да, Евся? – Сусанна ощутила, как глаза ее подернулись влагой. – Забудем, будто и не было. И будем жить по-старому.
– По-старому?
Евся сделала шаг навстречу Сусанне, а та открыла руки-крылья, готовые обнять оступившуюся.
– Сусанна Степановна, не выйдет по-старому. Я теперь… – Кривая улыбка, коей никогда не видела у Евси, скользнула по широкому лицу.
– Как же…
Сусанна не знала, что ей возразить. И верно, как теперь Евсе жить в Казачьей слободе, при ее доме. Всяк будет срамить их… Но она не могла признать правоты остячки – не из упрямства, а по велению сердца.
– Живи с нами. Отмолишь грех.
Евся тряхнула непокрытой головой. Ее длинные косы звякнули колокольчиками, но тускло, не переливчато, как в девичестве, словно к колокольчикам тем, как и к чести ее, прилипла грязь.
– Верно сказывают, что Волешка в темнице сидит с мужем моим.
– А что будет с ними? – Глаза Евси, обычно узкие, остяцкие, расширились.
– Не знаем. Вот так, Евся. В избу-то пойдешь?
Остячка опять тряхнула косами.
Евся тогда убежала к любимому – в том сомнения не было, огнем страсти горела она прошлым летом. Сусанне хотелось спросить, как оказалась в жутком месте и продавалась за деньги мужикам. Почему не пришла за помощью? Как жить им дальше? В ней все же не было сомнения, что остячка, чуть попротивившись, останется здесь. Куда ей идти-то?
Но, будто услышав ее мысли, остячка внезапно молвила: «Спасибо тебе, Сусанна Степановна», рванулась, чтобы обнять ее, прижать к сердцу… но передумала, вспомнив про грязь, и побежала с подворья Петра Страхолюда, будто здесь лаяли псы, готовые ее укусить.
Сусанна вернулась в избу, к детям, посадила на колени дочку Полюшку и принялась заплетать ее косы – густые, темные, со временем они составят ее гордость. Потом к бокам прижались сынки. Фомушка тут же засопел, пригревшись, а Тимошка что-то тихонько напевал.
* * *
– Вдруг старуха не справится?
– Не о том маешься. – Домна пристально посмотрела на нее и велела заправить волосы, что выбились из-под теплого убруса. – Старуха не одна живет, с ней макитра, постарше нас будет. Сколько раз Катьку свою оставляла – и жива-здорова…
Они шли по Казачьей слободе и говорили о детских шалостях, муке, что стала к весне дорогущей, будто мололи ее из золотых слитков. Снег уже стаял, остались лишь серые заплатки в овражках да у заплотов с северной стороны, тенькали синицы. Даже сейчас, перед восходом, было тепло, и во всем ощущалась та весенняя манкость, что гонит на улицу всякого – и старого, и малого. Семенов день и верно звал на поле, на пашню – а вовсе не на казнь.
– Олена-то отчего с нами не идет? – вдруг спросила Сусанна глупое.
– Рожает, – равнодушно отозвалась Домна. – Нашла время! Муженька того и гляди…
– Не говори так! Накаркаешь!
– Кар-кар! – нарочно крикнула Домна.
– Твой муж-то не в государевой темнице. Оттого и шутишь, – горячо сказала Сусанна. В горле ее застрял комок, тугой, липкий, и, чтобы освободиться от него, она могла наговорить всякого.
– Муж – да! А Богдашка? Он мне как сын. Да и тебе словно братец… Макитра ты моя, чего разоралась?
Тут же, по дороге, обнялись и, уже не пытаясь сдержать наболевшее, заревели. Неизвестность – зверица с острыми зубами, и обе давно были истерзаны ей. Курбат, Никифор Бошлы, многочисленные знакомцы Домны, к коим она ходила и пыталась выпросить помощи (Сусанна предпочитала не знать как) – никто из них не мог сказать ничего путного.
– Договорились встретиться тут.
Домна зашла на Безымянный мост и чуть притопнула, будто проверяя, крепок ли. Он выдерживал и не то: мощные сваи вкопаны на берегах, бревна уложены добротно – Сусанна сама видела, как ехали по нему с верхом груженные телеги одна за одной.
За мостом начинались государевы кузницы, меж ними почерневший от крицы и весны снег. А дальше вздымался Кремль – и один вид его высоких, хоть и изрядно потраченных временем стен был ненавистен. Где-то там сидит сейчас воевода, потирает свои липкие ручонки и собирается сотворить худое с их любимыми казаками.
– Не придет он, не будет ждать.
– Лучше с мужиком, хоть и таким. – Домна чуть хохотнула, но осеклась, увидев взгляд Сусанны.
Бабы исходили мост туда и обратно, а был он невелик, всего пять саженей, и то с расчетом на разливы да подтопления. Было пустынно – ранний час для купцов и служилых.
