Сусанна готова была бросить Домну здесь, у Безымянного моста, но наконец со стороны Горы появился тот, кого Домна так ждала.
– Да ты не бойся, – говорил он ласково, словно свысока. – И Богдашка уцелеет. И те. – Поглядел на Сусанну, но ей ласковые слова говорить не решился.
– Харитошка, спасибо, что уважил старуху. Одним туда идти-то боязно, – говорила Домна. И в голосе ее сквозило то, что манит любого в портах, сколько бы лет ему ни было.
Харитошка Лысый, отрок, друг Богдана, скакал вокруг «старухи» Домны козликом.
Сусанна, чьи руки похолодели, словно у мертвой, чье сердце билось через раз, подивилась подруге. Нигде не пропадет!
* * *
Солнце выползало над лесом, окрашивало тревожно-багряным небо над Троицким храмом, над высоким тыном, окружавшим Софийским двор.
Невзирая на ранний час, на Лысом пустыре у самой окраины Тобольского Кремля – там были дворы, погорели прошлой осенью и еще не отстроились – скопился люд. Злорадные стрельцы, мальчонки – поди ж, их сынки. Товарищи-казаки, на лицах их не сыскать усмешек, только тягостное ожидание. Бабы, девки, старики, дети, вздорные псы – могло быть и поменьше – на рассвете.
Ужели такое зрелище – глядеть, как наказывают государевых людей за провинность… Хотя чего уж там, за измену! Петр крепче сжал в руке вервицу – попросил стрельца Федота дозволить эту слабость.
Отче наш…
Спаси и помилуй.
Иже еси на небесех!
Прозорлив Ты и всеведущ.
Хлеб наш насущный…
– Помилуют, – шепнул ему на ухо Егорка и улыбнулся. – Ядрышки-то сжались. А ты, Богдашка, чего молчишь?
Самый молодой из них только улыбнулся в ответ. Глаза его были спокойны, даже безмятежны, словно и не понимал, что их ждет. Да нет, все понимал – Фома Оглобля вырастил разумного сынка.
– Ты-то зеленый совсем, бороды еще нет. А уже в такую заваруху! Тебя-то, малой, помилуют, зуб даю, худого ничего не делал. Ты и особо полезен…
– Не мели всякой околесицы. – Богдан сказал спокойно, а в том чуялась сила.
Егорка пошел дальше:
– А ты, Волешка, чего бледный такой. Думаешь, укоротят тебя?
Петр хотел усмирить охальника – нашел время! Да отчего-то молчал. Что за неугомонная натура у Егорки. Даже сейчас – на пороге то ли смертушки, то ли бесчестья, тут уж как решит воевода, а все зубоскалит. Петр попытался поймать взгляд вогула, но тот повесил голову, будто чуял себя виноватым.
– Раз – головешку у Волешки…
– У тебя головешку сымут. Или язык, – нежданно прозвучал ответ всегда безропотного Волешки.
– Молодец! – невпопад похвалил Петр, а Егорка, только что обижавший вогула, подхватил:
– Так и надобно отвечать. Ты…
– Тихо! – гаркнул кто-то из стрельцов.
Егорка наконец замолчал.
Но ненадолго.
В толпе бабий голос выкрикнул:
– Егорка, отцом будешь! Баба твоя того и гляди родит.
Баламут на радостях выругался. И тут же поблагодарил Господа за милость.
– А ежели она придет? – неожиданно прошептал Богдашка.
Петр сразу понял: парень вспомнил вовсе не о той, что заменила ему мать, не о Домне, а о ясноглазой девке, дочери дьяка. И попытался молвить что-то утешительное. Не жена, не невеста – что ж здесь забыла!
– Сватана та девка, дьякова дочь, местным. Не придет к тебе, – вдруг сказал Егорка – да без всякой ехидцы, будто жалеючи.
Богдан ничего не ответил, только зажмурил на миг глаза – молод еще, да знает, как бьет жизнь.
– Нашел времечко, – молвил Петр. Но сам знал: на Егоркин роток – да и на чей другой – не накинешь платок.
А ежели его Сусанна, горячая, смелая, придет? Не надобно ей сюда, не надобно… Плакать будет, кричать, горевать.
Но думы Петра и его непутевых казаков развеялись – все они обратились в ожидание и надежду.
Боярский сын Прокофий Войтов без всякой грамотки, по памяти, сказывал:
– Служилые – Петр Страхолюд, сын Савелий Качуры, Егор Свиное… – Прокофий закашлялся, упрятав под кашель неблагозвучное прозвище.
– Знаем Петра, добрый казак! – раздались голоса в толпе.
– Богдан, сын Фомы Оглобли… По вине означенных служилых Ульмас, сын Азима, внук побежденного Кучума, бежал из-под стражи, направляемый Якимкой, новокрещеным. И…
Все зашумели, и сразу стало видно, что людям не по нраву наказание для тех, кто выполнял свой долг. И ежели в чем они провинились, так с кем не бывает?
Стрелец, имени его Петр не знал, вышел вперед и тряхнул плетью.
– За то будут наказаны, – продолжал боярский сын.
Казаки замерли, Петр сжал вервицу свою так, что ногти впились в мякоть ладони. А Егорка выругался сквозь зубы.
* * *
– Харитоша, ежели тетка Домна здесь помрет с горя, так помолись о ней. – Домна и верно налилась краснотой, что спорила с кумачом на ее душегрее. – Гляди, кажись, остячка твоя. Вон, гляди!
Но ей никто не ответил.
Сейчас для Сусанны любой человек, любые речи, что говорили по правую и по левую руку, впереди да позади, не стоили ничего. Вся она устремлена была туда, на невысокий помост, где стояли казаки, коих собирались казнить.
– Все воеводам неймется. Верные казаки! Петяню да остальных знаю, ничего худого… Верой и правдой служат. Как ни служи царю – все равно худом закончится.
Сусанна вдруг сбросила с себя морок, сразу услыхала да увидала всех: стражу, что охраняла помост, толпу вокруг. Какой-то невысокий мужичонка говорил другому, старому, эти слова. Сусанна хотела поклониться ему, сказать спасибо. Но не решилась.
Какие-то мужички шипели: так им и надо. Сусанна вроде бы хотела им что-то сказать, да за нее то сделали казаки в синих кафтанах. Двое злорадных поспешили затеряться в толпе.
Вон муж, стоит на деревянном помосте. Грозен, широкоплеч, могуч. Стоит, будто не осудить его должны, а наградить.
Гордый, ни в чем не повинный.
Милый! Подлететь бы орлицей, обнять крыльями. Домой унести – от обвинений, от бед и несчастий.
Рядом – Богдан. Молоденький совсем, ой как страшно!
Волешка. Тоже пожить толком не успел.
Егорка – видно, и сейчас кривляется, нет ему покоя.
Осанистый какой-то стоит рядом, в высокой шапке – видать, важный. Служилые в темных кафтанах. Два чурбака, а меж ними доски… Для чего?
Рассвет разливался багрянцем над казаками, стрельцами, над помостом. И в красных его, грозных всполохах виделось страшное знамение.
Толпа двигалась, кричала, дышала словно сообща. Сусанна, стирая с лица надоедливую влагу, в какой-то миг услышала – не от мужика в высокой шапке, а от старика, что стоял рядом:
– Плети! Плети! Пороть будут.
Это же не смерть!
Такое-то можно пережить. Права была Домна, накажут для острастки
