Когда леди оставили джентльменов одних, Каслфорд, чтобы немного утешить Роули, ему первому предложил сигару. Саммерхейз подсел к Хоксуэллу.
— Похоже, твоя жена завоевала расположение герцога. От Роули можно было ожидать чего угодно, но мне кажется, что весь этот спектакль был затеян им для того, чтобы привлечь к себе внимание.
— Возможно. Но насчет расположения говорить не приходится. Его визит был предельно кратким и таким вежливым, словно на него снизошел ангел. К тому же он был трезв, а это означало воздержание в течение трех дней. — Он посмотрел на Каслфорда, громко смеявшегося какой-то шутке принца-регента. — Может быть, он решил последовать нашему примеру?
— Вряд ли. — Саммерхейз рассмеялся. — Но тебя уже явно одомашнили. И если мне будет позволено так сказать, тебе это пошло на пользу.
— Для мужчины брак достаточно легок. Измениться пришлось ей.
Саммерхейзу почему-то это показалось забавным.
— Ну конечно.
— Я не в том настроении, чтобы выслушивать твои самодовольные замечания. Прошу меня извинить, но у меня есть вопрос к нашему хозяину.
Хоксуэлл перебрался на стул поближе к нему, и когда кто-то отвлек внимание принца-регента, сказал, обращаясь к Каслфорду:
— Спектакль был неплох.
Каслфорд пустил колечко дыма.
— Можешь благодарить меня в любое время, как только тебе это будет удобно.
— Я должен тебя благодарить?
— Если бы я не устроил сцену, тебе бы пришлось встретиться с беднягой Роули завтра на рассвете на какой-нибудь поляне. Он был пьян и собирался оскорбить тебя. Поскольку втянутой оказалась твоя жена, ты бы этого так не оставил.
Конечно же, не оставил бы.
— Леди Роули чрезвычайно тебе благодарна за то, что ты не вызвал его на дуэль.
— Насколько я знаю, леди Роули всегда бывает чрезвычайно благодарна. Это в ее характере.
— Теперь я понимаю, почему ты был так великодушен. Зачем убивать человека, если можно наставить ему рога.
— Дуэль тоже могла бы все осложнить.
Хоксуэлл мог себе представить, как все могло быть. Каслфорд не хотел, чтобы леди Роули оказалась слишком благодарной.
— А что насчет твоих рудников? У тебя их много? — поинтересовался Хоксуэлл.
— Во время войны был всего один. Но потом я прикупил еще несколько.
— Вот как? Спрос на железо за последние два года снизился. Цена наследства моей жены здорово упала по сравнению с тем, какой она была.
— Да, спрос упал значительно. Поэтому-то мне и удается покупать рудники дешево.
— Ты считаешь, что будет новая война?
— Я ожидаю последствий войны без войны. Хоксуэлл, ты неглупый человек. Далеко не глупый. Я знаю, что было две причины, по которым разорилась твоя семья. Одной из них была поразительная последовательность твоего отца в проигрывании денег в карты. Другая — это приверженность твоей семьи к земле как единственному источнику дохода.
Хоксуэллу были известны ограниченные возможности землевладения лучше, чем многим. Он не нуждался в наставлениях по этому вопросу.
Каслфорд наклонился к нему ближе.
— Держись за этот завод, друг мой. Сохраняй его, даже если тебе придется продать душу. Через десять лет спрос на железную руду моих рудников и на печи твоего завода сделают нас такими богатыми, что наши теперешние доходы покажутся весьма скромными.
Он взял стакан с портвейном и окликнул кого-то еще из своих друзей, оборвав разговор так же неожиданно, как начал.
Вспоминая прошедший вечер по дороге домой, Верити надеялась, что обед прошел удачно. Хотя самые лучшие люди общества, возможно, и не одобрили ее в качестве новоиспеченной графини и жалели Хоксуэлла за то, что ему пришлось пасть так низко, они по крайней мере могли открыто быть любезными и великодушными, а сплетен им хватит еще на какое-то время.
Уже дома, в своей спальне, пока горничная расчесывала ей волосы, Верити приняла решение.
Она надела новый пеньюар из тончайшего, похожего на шелк, белоснежного льна, без всяких украшений в виде вышивки или другой отделки. Коллин, правда, решила, что он слишком простой, точно так же как многие считают цветы с несколькими лепестками менее красивыми, чем более пышные.
Она было хотела расстегнуть замок ожерелья, но передумала. Ему нравилось, когда она его надевала. Вот и сегодня, по дороге на званый обед, он сказал, что оно подчеркивает ее красоту. Нет, он сказал не совсем так. Он отметил, что это она оттеняет красоту жемчуга, что прозвучало как-то странно.
Она отпустила горничную и тихо постучала в дверь гардеробной Хоксуэлла. Он открыл ей, и она увидела, что его камердинер Драммонд как раз выходит из его спальни.
— Я не хотела мешать, — сказала она. — Если ты все еще…
— Входи. Мне осталось только помыться, но если хочешь, можем поговорить об обеде.
Она села в кресло, а он снял рубашку и склонился над тазом с водой, приготовленным Драммондом. Он намылил мочалку и стал мыться.
Она с восхищением смотрела на его мускулистую спину и на то, как ловко он обливается водой.
— Я действительно хочу поговорить с тобой, но не об обеде.
Он потянулся за полотенцем и вытер сначала лицо, а потом грудь и плечи.
— Слушаю тебя.
— Я хочу просить об одолжении. Мне кое-что от тебя нужно.
— По выражению твоего лица я догадываюсь, что ты не собираешься просить о новом платье.
— Нет. Ничего материального.
— Разумеется. Это было бы слишком просто. Скорее всего твоя просьба мне не понравится, не так ли?
Что она могла на это ответить? Конечно, ему не понравится. И можно было не задавать этот вопрос. Его глаза потемнели, как это всегда случалось, когда он был недоволен.
— Я вижу, что ты не сняла ожерелье. Это означает, что твоя просьба наверняка мне не понравится. — Он засмеялся, но его взгляд был серьезным.
Она встала и подошла к нему. Несколько капель воды блестели на его груди.
— Ты сказал, что, глядя на него, ты забываешь себя.
— На самом деле я сказал, что ожерелье на твоей полуобнаженной груди заставляет меня терять самообладание. — Он взял ее руку и приложил к своей груди. — Если ты собираешься попросить меня о чем-то, что мне не понравится, тебе придется прибегнуть к своим самым лучшим женским уловкам, Верити.
— А что, если их у меня окажется недостаточно?
— Ты себя недооцениваешь.
К сожалению, она как раз была не очень уверена в своих женских хитростях. Даже в свои самые смелые минуты она чувствовала робость.
Она поцеловала его грудь в тех местах, где были капли воды. Потом отступила и начала расстегивать пуговицы пеньюара. Полы распахнулись, обнажив ее тело от шеи до живота.
