щелбаны – в стремлении показать свою удаль в дело шло все.
Снеди взято было с запасом: хлеба, сушенины, крупы, саламаты[101], что заменяла и еду, и питье. А еще государевых харчей – сытый казак лучше дерется. Щуплый Полулих оказался добрым поваром, готовил на весь струг, его хвалили и освобождали от гребли.
Вечером, когда с головного струга объявили об остановке, многие прыгали за борт – освежиться, смыть пот.
– А ты, дядька Петр, чего сидишь, на нас глядишь? – скалил зубы Тараска.
– Прыгай! Завтра не до того будет! – поддержал молодежь Афоня. Он стянул рубаху, потом стащил порты и так, голозадый, на радость отрокам резвился в темной воде Иртыша.
Петр подчинился этому зову и жажде тела своего. С размаху, даже не скинув одежи, он прыгнул, ожидаючи прохлады. Но мелководье, нагревшееся за знойный день, было словно парное молоко.
Богдан и Тараска, будто сговорившись, принялись топить своего десятника, гукать и смяться на всю реку, так что пришлось напомнить, что не забавляются они, а супротив врага идут.
Когда пристыженные парни угомонились да поплыли к стругу, Петр и Афоня, нырнув поглубже, ухватили их за ноги. Те, не ожидаючи такого, испугались и принялись отбиваться от неведомого чудища из глубин.
– Еще не так плавать мы учены. Бывало, кинет старик в реку черепок глиняный. Нам, молодежи, велит достать, да без рук, зубами. А ежели от врага надо уйти по реке, незаметно, можно такое…
– Знатно потешились, – выдохнул Петр потом, когда молодые давно спали, когда над головой разверзлось чернильное небо, полное светлячков.
– Новые потехи скоро будут.
– Афоня, ты послушай… – Петр повернулся к другу. Его лицо было с трудом различимо – светлое пятно да белки глаз. – Ежели не вернусь я, пригляди за женкой моей, за детьми. Отчего-то мысли… И вели ей под отцову защиту идти, так надежней будет.
– Чего ты развел-то?
Но, чуток повозмущавшись, друг обещал все исполнить. И, помедлив, сказал:
– Братец у тебя есть. Он и приглядит. – А потом, не сдержавшись, хмыкнул.
Рядом кто-то завозился, тихо вздохнул. Друзья оборвали разговор.
Петр и сам не знал, отчего решил, что не вернется с похода. Женкиным снам поверил?.. Но с каждым днем, что отделял струги от Тобольска, крепла в нем готовность принять участь свою.
Да с достоинством – как и положено казаку, что на службе государевой.
* * *
– Мужа-то ее плетьми стегали.
– Ишь, какая гордая стоит.
– И вторая недалеко ушла.
Ежели думали, наивные, что бесчестье уйдет, обратится в славу (сражаться с ворогами ушли любимые мужья) – то не тут-то было.
– Эй ты, красноносая, сказать мне, чего хочешь? – Домна подошла к обидчице близко-близко да вперила в нее взгляд своих серых с зеленью глаз, что стали сейчас бешеными.
Но баба вовсе не испугалась, окруженная подругами – казачьими женками да девками, хохотнула и медленно пошла по торговым рядам.
– Вот макитра худо… – И дальше Домна припечатала ее таким словом, что Сусанна и Евся фыркнули в голос. – Чего радуетесь? Срамят нас, а вы…
Она с досадой махнула рукой и, забыв про иглы да отрез кумача на новый сарафан, отправилась подальше от Базарной площади. Домна, что прошла огонь, воду да медные трубы, ставши достойной, венчанной женой казака, сокрушалась о постигшем их несчастье, словно в одобрении людей ей виделось главное достоинство жизни.
Сусанна сносила обиды проще. Она с детства привыкла к прозвищам, коими осыпали мать и ее – вымеска, крапивное семя, зачатую не от законного мужа. Здесь не удержалась – сколько ж можно? – и вместо того, чтобы снести укоры молча, догнала ту красноносую бабу, молвила ей, да с таким напором, что сама себе удивилась:
– Моего мужа стегали, а он честней да умней вас, вместе взятых. Ежели будешь над людьми потешаться, тебя такое настигнет… Помянешь мое слово! И вы все помянете.
И, оставив обидчиц опешившими – то ли рассвирепевшими, то ли испуганными, и не разобрать, – гордо повернулась и, ухватив за руку Евсю, пошла прочь, нарочно замедлив шаг. Чтобы не подумали, что женка Петра Страхолюда струсила и не может ответить.
Гордый, богатый Тобольск после заточения казаков в темнице, после казни словно повернулся к ним задом. Соседки, что здоровались со всем уважением, теперь цедили «Доброго здравия» и хмыкали. Мальчишки щерили зубы. Домна всякий раз вступала в перепалку, потом сама себя ругала: плети несли бесчестье казаку, и его семье перепадало той хулы в избытке.
Вечером они собирались впятером: Сусанна, Домна, Евся, вдовая Олена и Иринья, Ивашкина полнощекая женка. Поддерживали друг друга как могли. Пекли, шили, пели радостные песни – а печальные звучали у них на сердце.
* * *
Лето, теплое, благодатное, было в самом разгаре. Сорняки в огороде да средь смородиновых кустов росли буйным цветом. Евся так кряхтела, вставая на колени, что Сусанна прогнала ее.
– Фомка, Тимоха, айда со мной, – велела она. И пока руки не покрылись волдырями от крапивных поцелуев, они не ушли с огорода.
Сусанна в боли той ощущала сладость. Укусы крапивы прогоняли тяжкие думы – и про мужнино бесчестье, и про темные сны, и про непростую судьбинушку. Дула на волдыри, улыбалась и просила Господа помочь ее мужу.
– Мы скоро с батюшкой пойдем! – охотно говорил Тимошка. Он не боялся ни крапивы, ни мышей, ни крыс – одну из них недавно прибил палкою и таскал по всей улице.
– Вырастите сначала, – улыбалась Сусанна.
– Фомка, а ты в поход пойдешь? Далече, там, где земли дикие, где всякого много? Вместе пойдем! – И глаза Ромахиного сына горели.
– Пойдем, – коротко отвечал Фомушка, сын Петра Страхолюда.
* * *
Солнце уже катилось к закату, когда вожи, углядев заветное устье, велели поворотить струги казачьи из полноводного Иртыша в мелкую Аркарку. На берегу через несколько верст увидали крепкую стену.
– Мал городок в сравнении с нашим, – молвили тоболяки.
Мал, да удал.
Острог вокруг не мене пятисот сажен, шесть башен, а четыре из них – с проезжими воротами. Внутри острога много чего налеплено, по сибирскому обычаю: двор воеводы, храмы, обители, гостиные дворы и дворы жителей. Внутри острога крепость, ставлена на совесть. Мощные городни[102], пять башен – высоких, получше тобольских.
Зашедши в ворота, сказали ласковые слова смастерившим раскат – башню о восьми граней, да передвижную. При вражеском штурме ставили на нее пушки да стреляли во врага. Мостовые в крепости из болотного кедра – прочнее не сыскать.
Поклонились храмам, оглядели крепость – ходили по Тарскому острогу, будто отыскивая что диковинное. А было все привычно.
