Только казакам здесь не было покоя: за всяким поворотом могли скрываться враги. Причаливали к берегу, шарили в кустах. Высматривали людские и лошадиные следы, дым, кострища – то, что намекало бы на татарское становище.
Но берега были пустынны.
Петр вновь сидел на веслах – занятый делом, он меньше думал о маетном, о предстоящем сражении, о женкином страхе. Весь он ушел в движение «Раз, два!», в боль (она растекалась от рук до спины и шеи), в песню – ее тянули дружно, а допев, начинали сызнова. Тут заводилой был Богдан.
Мы плывем навстречу солнцу,
Тихо плещется вода.
Раз – казак назад вернется,
Два – вернуться не судьба.
Мы плывем навстречу солнцу,
Шелк багряный по реке,
Ворог лютый нас дождется,
Сабля острая в руке.
Мы плывем навстречу солнцу,
Да на вражьей стороне,
Ванька саблей замахнется —
Не встречать его жене.
Мы плывем навстречу солнцу,
Крови-то попьет Богдан,
Не своей, а вражьей, темной,
Дар ему не чертом дан.
И так пели про всякого в десятке, хохотали во всю глотку – и тем отпугивали нечисть. Такой порядок завел характерник Фома Оглобля многие годы назад. Его научил отец, а того – отец отца: ежели перед сечей петь про всякого хорошее или плохое, чередуя и перемешивая жребий, казакам будет помогать Небо.
Ромаха, что встретит ворога лицом к лицу. Волешка, измочивший портки. Везучий Пахомка, Харитошка, лысой башкой отразивший стрелы, – пели про всех.
Мы плывем навстречу солнцу,
И рассвет встречает нас.
Эх, Петяня как дерется…
– Гляди, шевелятся на берегу!
– И верно!
Петр громко свистнул – струги шли близко, корма к корме, чтобы ежели чего случится, сразу увидать да услыхать. Показал руками, мол, на берегу живое, человечье. И боярский сын Прокофий Войтов махнул – разрешаю, обождем вас.
Со струга спустили лодку. Скоро Петр, Афоня, Богдан и Волешка уже шли по берегу, рыхлому, поросшему выгоревшей до желтизны травой.
– Девка плачет? – молвил Петр тихо, шепотом, что сливался с плеском реки.
Казаки шли, словно волки: ступали тихо, сжимали острые ножи в руках.
– Верно, девка.
И они пошли на те всхлипы, чуть ослабив становую жилу, – почуяли, татар рядом нет.
Берега Оми были топкими, поросшими каким-то чахлым кустарником. Средь него отыскали девку. Она рыдала, закрывшись волосами. А рядом с ней лежали бабы да старухи – дюжины полторы, не меньше. По кровушке на грудях да лицах видно было – не своею смертью померли.
И так это было жутко, не по-человечьи, что они разом выдохнули: кто – «Господи!», кто – срамное. Петр, прошептавши молитву, велел забрать девку, а мертвых похоронить на скорую руку, с молитвами.
– Видать, ясыря тащили татары. Про войско наше узнали да решили того их…
Бабы не успели еще окоченеть. Казалось, прикорнули на зеленой травке. Откроют сейчас глаза да расскажут про судьбинушку непростую. Земля была чужой, глинистой, но все ж приняла их, укутала, словно родных дочек.
Возвращались молча. Услыхали всхлип – то Богдашка не смог сдержать горя: видно, представил, что не чужих баб хоронил, а кого близкого. Афоня стукнул его по спине, утешая. А потом, когда подошли к берегу, умылись все, вознесли хвалу Господу, заставили и девку умыться.
Была она неприметна лицом: поглядишь на такую да не заметишь. Тихий голос, потупленный взор, искусанные губы, рваная рубаха – по всему видно, пленнице приходилось несладко.
– Ты как здесь оказалась? – спрашивали казаки тихо, без угрозы, а девка глядела на них, не понимаючи.
Наконец она открыла рот:
– К озеру татары-то пошли, побежали. Как узнали, что войско наше придет… Всех погнали туда. Я шла, матушка рядом… и других много. Отвернулся татарин, отвлекли его, матушка сказала: беги, в кусты беги! Так и спаслась…
Девка не ревела, глядела только так, будто не видит никого, будто не с людьми разговаривает, а с ворогами.
– Поплутала, вернулась, пошла по тому же следу. А там…
– Не бойся, мы люди государевы, в обиду не дадим тебя, макитрушка, – ласково молвил Афоня, а Петр кивнул в подтверждение.
Юбке на струге не место. Да куда ж ее девать? И девка поплыла с ними в Чаны, на потеху казакам, на муку Богдану.
* * *
Кипело красное-красное варево, вздувались и лопались пузыри, шел аромат – а Сусанна отгоняла мух, что словно ополоумели. Впрочем, детвора крутилась тут же в ожидании пенок с малинового варенья.
Неожиданно в самый разгар дня явилась Евсевия. Хоть и молодая, носила она дитя трудно. Огромный живот, лицо расплылось и покрылось бурыми пятнами. Да еще летний зной не давал покоя.
Без матери, без сестер, надобно ей было справляться со всем. А та остячка, вдова, у коей нашла приют, требовала от нее и ездить на сенокос, и ходить за скотиной.
Евсевия, тяжело дыша, села на крыльцо и, поглядев на Сусанну, молвила:
– Совсем со свету сжила меня хозяйка. Пустишь назад? Говорила, что пустишь… Как рожу, все буду делать, что велишь. Как раньше. А потом Волешке дадут избенку, мы и съедем… Вот те крест!
Лицо Евси было залито потом. Глаза – несчастные-несчастные…
Будто Сусанна могла отказать! Она отправила Фомушку вместе с Евсей. Принесли ее нехитрые пожитки, расчистили клеть, где еще недавно жил Ромаха, принялись стряпать пироги со свежим вареньем, чтобы восславить Марию Ягодницу. И тут же вспоминали, как Господь исцелил ее[105].
– Значит, и меня исцелит, – молвила Евся.
* * *
– Гляди, чего с ним творится, а, дядька Афоня!
Вслед за Тараской все стали примечать, что Богдан крутится вокруг девки: то слово доброе скажет, то шепчет на руки, иссеченные злой речной травой, то накормит лепешками.
Девка отмылась, расчесала казачьим гребнем волосы, перевязала косы веревкой – лент на струге не было. Разглядели все: глазастая, грудастая, ладная, волосы белые-белые, точно свежий снег, – Богдашке в масть. Сначала молчала, потом стала робко отвечать, и Петру на миг почудился медовый голос Сусанны.
Девка молодого казака не прогоняла, склоняла голову, слушая его речи, брала из его рук ковш с пенистым квасом, и глаза ее стали живее.
– Нашел себе… татарскую подстилку, – ворчал Афоня. Словно не знал: куда сердце позовет, туда мужик и отправится, не вспоминая про срам, поругание и иных мужей, что пили из того источника.
– Как звать девку твою? – не успокаивался Тараска.
– Виня, – ответил Богдан, а девка только
