Комнату Адрианы, изысканность интерьера которой подчеркивалась нежной бело-голубой драпировкой, воры тоже не обошли своим вниманием. Они не оставили на туалетном столике ни щеток, ни серебряных с позолотой подсвечников, ни салфеток старинного кружева, ни всех остальных изящных дорогих безделушек, что так украшали покои благородной и к тому же очаровательной дамы. Инкрустированные шкатулки были разбросаны по ковру, а тициановские ангелочки, некогда осенявшие изголовье кровати, бесследно исчезли, они были такими миниатюрными, что наверняка уместились в карманах грабителей.
Одному подивился Альдо. Самой драгоценной вещью в этой комнате была флорентийская конторка XVI века из эбенового дерева, инкрустированная слоновой костью, золотом и перламутром. Морозини помнил ее с детства, она стояла в их доме, затем была подарена Адриане к ее свадьбе отцом Альдо князем Энрико. Запиралась она без всяких ключей с помощью секретного устройства, само собой, известного князю-антиквару. Так вот, к ней-то воры и не притронулись. Они не только не попытались ее взломать, но и не причинили ей никакого вреда. Словно они получили приказ: к конторке ни в коем случае не приближаться, не трогать ее и не делать ничего такого, что могло бы умалить ее ценность. Правда, надо думать, что грабителей это не очень огорчило: даже если продать перекупщикам то, что они награбили, по самым низким ценам, им и так надолго хватит.
Воспользовавшись тем, что Сальвини занялся пристальным изучением туалетного столика, стоявшего на другом конце комнаты, а потом перешел к комоду, Альдо подошел к конторке и, надев предварительно перчатки, поспешно нажал на одну из костяных пластинок. Створки распахнулись, обнаружив внутри бесчисленное множество всевозможных ящичков и позолоченную нишу со статуэткой слоновой кости, изображающей Минерву в золотом шлеме, которую Адриана считала своей покровительницей. Морозини ухмыльнулся: теперь, связавшись с гнусным варваром, Адриана, вероятно, редко обращается к своей богине. Во всяком случае, надо думать, она захлопывает створки, ложась с ним в постель. Фу, как нелепо! И как глупо все это, наконец! Конечно, любовь всегда заставляет делать глупости, Альдо знал это по собственному опыту, но всему же есть предел!
Сочтя свою обычную деликатность в данном случае неуместной, Альдо принялся выдвигать ящики один за другим.
Тут было полно всякой ерунды: четки, сохранившиеся со времени первого причастия, медальоны, печатки, пожелтевшие письма, перевязанные выцветшими лентами, на некоторых он узнал свой собственный почерк. Старые письма и документы он откладывал в сторону: ничего интересного тут не было.
Морозини уже собирался закрыть дверцы, как вдруг его зоркий глаз заметил, что из-под статуэтки выглядывает слегка загнутый уголок бумаги. Сейчас же князю вспомнилось, что и ниша была с секретом. Он оглянулся на комиссара, который уже завершал обследование комода и собирался вместе с другим полицейским приступить к изучению отпечатков пальцев. Тогда, подстрекаемый безудержным любопытством, Альдо отодвинул Минерву, нажал на очередную пластинку и просунул руку в образовавшееся прямоугольное отверстие.
Извлеченная оттуда пачка писем мгновенно скрылась в кармане его просторного плаща, статуэтка вернулась на прежнее место, а створок Альдо закрывать не стал: все равно Сальвини направлялся к нему, желая осмотреть и конторку.
— Дивная вещь! — воскликнул он. — Как это вам удалось ее открыть?
— Знать секреты старинных вещей — моя профессия, — с улыбкой отозвался Морозини. — Наши краснодеревщики не зря славились когда-то своим искусством по всей Европе!
Но эта конторка, признаться, знакома мне давно: мои родители подарили ее Адриане на свадьбу.
Он предоставил комиссару самому изучать содержимое ящиков. Морозини был настолько любезен, что открыл ему тайну сдвигающейся Минервы. Делая это, он получал какое-то необычное удовольствие, может быть, причиной тому были спрятанные в кармане письма, которые до сих пор жгли ему руки. Не обнаружив ничего существенного, полицейский бережно и с должным почтением уложил на место все перевязанные голубой шелковой ленточкой пачки писем.
Вернувшись домой, Морозини сразу же поднялся к себе, решив сообщить своим домочадцам обо всем, что произошло, за ужином, и принял ванну, быстро приготовленную верным Дзаккарией. Вопреки обыкновению нежился он в ней недолго.
Завернувшись в пушистый халат, он проследовал в спальню, где Дзаккария уже успел разложить белоснежную сорочку и строгий костюм, в который Альдо облачался по вечерам, особенно если во дворце были гости. Но после того как Ги Бюто попал в больницу, а Мина исчезла, все эти гостиные и огромные залы для банкетов казались Морозини холодными и неуютными. Так что охотнее всего он проводил вечера за большим столом на кухне в обществе Чечины. Временами у Альдо, как и в детстве, возникала потребность в тепле, а кто, как не Чечина, знал, как обогреть его.
Бросив взгляд на часы, Морозини понял, что может пробыть у себя еще добрых три четверти часа.
— Можешь идти, — сказал он Дзаккарии. — Я оденусь чуть позже. А пока хочу немного отдохнуть.
— А как же господин Бюто? — спросил слуга. — Он так ждал вашего прихода!
— Ax, боже мой!
За всеми этими хлопотами князь совсем позабыл о друге.
— Скажи ему, что я немного приду в себя и обязательно загляну к нему перед ужином. Сколько дней еще ему нельзя будет выходить из комнаты?
— Доктор Личчи предполагает, что в конце недели, если шов не будет его беспокоить, он сможет потихоньку спуститься по лестнице.
— Мы поможем ему и в случае чего понесем на руках.
Должно быть, ему смертельно скучно! Пойди скорее скажи, что я сейчас буду!
Но стоило Дзаккарии закрыть за собой дверь, как Морозини бросился в кресло и принялся за чтение украденных писем, которые перед этим спрятал в ящик своего старинного бюро. Едва пробежав глазами несколько строчек, он понял, что ему не следует продолжать чтение — это была любовная переписка, которая велась, судя по датам, в последние годы войны. Он не чувствовал себя вправе до такой степени проникать в тайны личной жизни кузины. И тем не менее Альдо не мог справиться с собой и продолжал читать, не столько даже подстрекаемый обычным любопытством, сколько поддавшись какому-то очарованию этих писем.
Зачаровывал сам их тон. Крупный и четкий почерк, которым они были написаны, выдавал человека достаточно властного, хотя и пылко влюбленного. Чем дальше Альдо вчитывался, тем больше его одолевало странное ощущение, будто властное обаяние писем завладевает всем его существом. Таинственный Р. — другой подписи не было, — страстно любивший Адриану, сообщал ей о какой-то цели, ради которой готов был всем пожертвовать. Ни одного из конвертов не сохранилось, но в письмах упоминались различные города Швейцарии: Женева, Лозанна и в особенности Локарно, где, по-видимому, и зародились их отношения. Из Локарно было послано и последнее письмо. На нем стояла дата: август 1918 года. Оно было самым загадочным из всех и написано почти в приказном тоне. Там говорилось в частности: «Время настало: война закончится, и он придет. Ты должна сделать то, что требует от тебя дело, еще настоятельнее, чем ждет тот, для кого ты — вся жизнь. Спиридион поможет тебе. Именно для этого он к тебе и послан… Р.»
