Я низко поклонилась:
— Ваше величество.
Царица Тийя удивленно моргнула.
— Ты изменилась.
Я подождала, пока она не уточнит, что именно изменилось.
— Ты стала выше и, пожалуй, смуглее.
— Да. Я провожу много времени на солнце, здесь, у себя.
Я поставила лопату. Пока мы шли к дому, Тийя оглядела сад.
— Очень впечатляющий сад.
Это она заметила финиковые пальмы и цветущую глицинию.
Я улыбнулась:
— Спасибо.
Мы вошли на веранду, и тетя села. Я изменилась, а вот она осталась все той же: маленькой, проницательной, с поджатыми губами и расчетливым взглядом. Я уселась напротив тети на небольшую пуховую подушку. Тийя приехала в Амарну с моим отцом, оставив по его просьбе Фивы, и теперь каждое утро работала с ним в Пер-Меджат, занимаясь изучением свитков, написанием писем и обсуждением условий договоров.
Ипу принесла горячий чай. Царица взяла чашу.
— Я пришла не затем, чтобы уговаривать тебя вернуться, — сказала она.
— Я знаю. Для этого ты слишком разумна. Ты понимаешь, что я покончила с дворцом. С Нефертити, с ее статуями и ее бесконечными интригами.
Царица Тийя слабо улыбнулась.
— Мне уже приходила в голову мысль, что я выбрала не ту сестру.
Я поразилась: неужто кто-то мог предпочесть меня Нефертити? Потом я решительно покачала головой:
— Нет. Я никогда не хотела бы быть царицей.
— Вот именно поэтому из тебя получилась бы хорошая царица. — Тийя поставила чашку. — Но скажи мне, Мутноджмет, что ты предложила бы старой женщине, у которой болят суставы?
Я вопросительно взглянула на нее.
— Ты пришла ко мне за травами?
— Как я уже сказала, я пришла не за тем, чтобы уговаривать тебя вернуться во дворец. Ты верно говоришь — для этого я слишком разумна. Да и кроме того, зачем тебе покидать этот особняк? — Тийя взглянула на вьющиеся лозы и высокие раскрашенные колонны. — Это тихий приют, вдали от города и дурацкой политики моего сына.
Она наклонила голову. Ее драгоценное ожерелье из золота и лазурита мелодично зазвенело. Потом она с доверительным видом подалась вперед.
— Ну так скажи, Мутноджмет, чем бы мне воспользоваться?
— Но придворные лекари…
— Сильно уступают тебе в знании трав.
Тийя посмотрела на мой ухоженный сад, на растущие ровными рядами сенну и хризантемы, на их освещенную солнцем ярко-зеленую и желтую листву. Там был можжевельник — от головной боли, и полынь — от кашля. Для женщин, которые отчаянно в этом нуждались, я все-таки посадила акацию. Даже помня, что это мои же травы убили моего ребенка, я не могла им отказать.
— Женщины говорят, что ты стала настоящей целительницей. Они называют тебя Секем-Мив, Могущественная Кошка, — сказала она.
Я тут же вспомнила Нахтмина, и взгляд мой затуманился. Тетя критически посмотрела на меня, потом дотянулась и погладила по руке.
— Пойдем. Покажешь мне травы.
Сад был пестрым от игры теплых солнечных лучей и тени. Скоро станет жарко, и роса высохнет. Я вдохнула пьянящий запах земли, наклонилась и сорвала зеленую ягоду с куста можжевельника.
— Неплохо бы попить можжевельник. — Я вручила ягоду тете. — Я могу сделать тебе чай, но его нужно будет пить дважды в день.
Тийя раздавила ягоду и понюхала пальцы.
— Она пахнет, как письма из Миттани! — удивилась она.
Я посмотрела на нее. Ей уже сорок лет, а она все еще заключает союзы с другими народами и втайне договаривается с моим отцом, как лучше править царством.
— Почему ты до сих пор занимаешься этим? — спросила я, и Тийя мгновенно поняла, что я имею в виду.
— Ради Египта. — Солнце отражалось в ее золотисто-каштановых глазах и на золотых браслетах. — Я когда-то была духовным и физическим главою этой страны. И что изменилось? Что на престоле теперь сидит мой глупый сын? Конечно, если бы фараоном стал Тутмос…
Тийя вздохнула, а я тихо спросила:
— Каким он был?
Тетя посмотрела на свои кольца.
— Умным. Терпеливым. Страстным охотником. — Она покачала головой, охваченная сожалением, понятным до конца только ей одной. — Тутмос был солдатом и жрецом Амона.
— А Эхнатон терпеть не может ни того ни другого.
— Когда твоя сестра вышла за него замуж, я опасалась, что она слишком слабая. — У тети вырвался отрывистый смешок. — Кто бы мог подумать, что Нефертити, маленькая Нефертити окажется такой…
Она умолкла, пытаясь подобрать подходящее слово. Взгляд ее упал на лежащий внизу город — белую жемчужину на фоне песка.
— Страстной, — подсказала я.
Тетя с сожалением кивнула:
— Этого я не предполагала.
— И я тоже.
У меня задрожали губы, и тетя, заметив мои слезы, взяла меня за руку.
— Ипу думает, что ты одинока.
— У меня есть мои травы. А по утрам ко мне приходит мать, приносит мне хлеб. Кунжутные лепешки и хороший шедех из дворца.
Царица медленно кивнула.
— А твой отец?
— Он тоже приходит, и мы с ним обсуждаем новости.
Тийя приподняла брови:
— И что он тебе рассказывал в последнее время?
— Что Катна умоляет о помощи в защите от хеттов, — сказала я.
Лицо Тийи посуровело.
— Катна вот уже сто лет зависит от нас. Если мы потеряем ее, то прямо скажем хеттам, что сражаться мы не хотим. Это уже второе из наших зависимых государств просит о помощи. Я пишу успокаивающие письма, а мой сын у меня за спиной требует прислать побольше цветного стекла. Им нужны солдаты, — Тийя повысила голос, — а он требует стекло! Что мы будем делать, когда все наши союзники падут и между нами и хеттами не останется никого?
— Тогда они вторгнутся в Египет.
Тийя прикрыла глаза.
— По крайней мере, у нас есть войско в Кадеше.
Я пришла в ужас:
— Но там же всего сто человек!
— Да, но хетты-то этого не знают. А я не стала бы недооценивать силу Хоремхеба или Нахтмина.
Я не позволяла себе думать, что Нахтмин может вернуться. Я сидела в саду под навесом и думала: «Чтобы он мог вернуться, им нужно будет одержать в Кадеше победу, а этого не случится никогда». Я бросила себе в утренний чай ромашку. Даже сейчас, через несколько месяцев, я плохо спала, а стоило мне подумать о Нахтмине, как у меня начинали дрожать руки.
— Госпожа! — на веранде появилась Ипу. — Тебе доставили подарок из дворца.
— Ну так отошли его обратно, как и все остальные.
Пусть не думает, что меня можно купить. Мы больше не дети. Это в детстве она могла сломать мою любимую игрушку, а потом отдать взамен свою. Нефертити по-прежнему думала, что ничего особенного не произошло, что Нахтмин — просто один из мужчин и что будут еще другие. Но я не такая, как она. Я не смогла бы сегодня целовать Ранофера, а завтра бросить его.
