— Нахтмин и так никогда не стал бы устраивать мятеж, — быстро произнесла я. — Хоть со мной, хоть без меня.
Тетя приподняла брови.
— Он хотел жить спокойной, мирной жизнью.
— А он тебе не говорил, что в Фивах, когда Эхнатон собирался надеть корону своего брата, к нему пришли солдаты и попросили возглавить восстание? И что он согласился?
Я опустила чашку.
— Нахтмин?
— Некоторые визири и солдаты убедили его, что восстание — единственный способ восстановить Маат после убийства царевича Тутмоса.
Я потрясенно уставилась на тетю, пытаясь понять, действительно ли она сказала именно то, что мне показалось? Что Тутмоса убило не падение с колесницы, а рука брата? Тийя поняла мой незаданный вопрос и напряглась.
— Я, как и все, лишь слышала сплетни слуг.
— Но его падение с колесницы…
— Могло убить его в любом случае. А возможно, он и поправился бы. Это теперь известно лишь Осирису и моему оставшемуся в живых сыну.
Я содрогнулась.
— Но ведь восстания не было.
— Потому что прибыла Нефертити, и двор поверил, что она станет для Египта спасением от моего сына.
Я уселась.
— Почему ты говоришь мне все это?
Тетя поставила чашку с чаем.
— Потому что когда-нибудь ты вернешься во дворец, и от тебя зависит, вернешься ли ты с открытыми глазами или тебя внесут с закрытыми.
Двадцать дней спустя Тийя сидела на табурете из слоновой кости, стоящем между грядок моего сада, и расспрашивала меня о растениях. Ей хотелось знать, для чего еще можно использовать лакрицу, кроме как для подслащивания чая. Я объяснила, что, если пользоваться лакрицей вместо меда, она предотвратит порчу зубов, и то же самое будет, если есть лук вместо чеснока. Тут к нам между рядами перистых трав подошел отец. Я даже не услышала, как Ипу приветствовала его у дверей.
Отец посмотрел сперва на меня, потом на тетю.
— Чем вы занимаетесь?
Тетя встала.
— Моя племянница демонстрирует мне волшебство трав. Твоя дочь — очень умная девушка. — Она приставила ладонь козырьком ко лбу, прикрывая глаза от солнца. Я не поняла, что же промелькнуло во взгляде отца: гордость или неудовольствие. — А что привело сюда тебя?
— Я искал тебя.
Голос отца был мрачен, но тетя пережила множество прискорбных событий и сейчас даже не шелохнулась.
— Во дворце неприятности? — поинтересовалась она.
— Эхнатон хочет быть похороненным на востоке.
Тетя внимательно взглянула на него.
— Но фараонов никогда не хоронили на востоке.
— Он хочет быть похороненным там, где встает солнце, за холмами, и хочет, чтобы все придворные в Амарне бросили гробницы, которые они уже построили на западе.
Голос тети сделался низким и глухим от гнева.
— Бросить гробницы, которые мы уже построили в Фивах? Перенести гробницы от ног заходящего солнца, где они находились всегда, чтобы нас похоронили на востоке?! Не бывать этому!
Никогда еще я не видела Тийю такой разгневанной.
Отец развел руками.
— Мы не можем ему помешать. Но мы можем построить вторую гробницу и сохранить те, которые мы построили в Долине царей…
— Конечно, мы их сохраним! Я не допущу, чтобы меня похоронили в Амарне! — решительно заявила Тийя.
— И я, — отозвался отец, и голос его тоже был низким и глухим.
Они повернулись ко мне.
— Ты будешь отвечать за это, — распорядилась Тийя. — Если мы умрем, позаботься, чтобы нас похоронили в Фивах.
— Но как?
Как я сумею устроить это вопреки желаниям Эхнатона?
— Тебе придется пустить в ход хитрость, — быстро произнес отец.
Я поняла, что он говорит совершенно серьезно, и мне стало страшно.
— Но я не хитрая, — заволновалась я. — Это дело для Нефертити. Это она может с ним справиться.
— Но не станет. Твоя сестра строит гробницу вместе с Эхнатоном. Они бросили наших предков ради погребения на востоке. — Отец серьезно посмотрел на меня. — О наших похоронах должна позаботиться именно ты.
От страха я повысила голос:
— Но как?
— Взятки, — отозвалась тетя. — Бальзамировщики мертвых покупаются не хуже всех прочих.
Увидев, что я не понимаю, она посмотрела на меня как на полную невежду.
— Ты разве никогда не слыхала о женщинах, которые отдают своих детей бесплодным женам из знатных домов? Они говорят мужьям, что ребенок умер, а бальзамировщики берут обезьяну и пеленают ее, как ребенка.
Я в ужасе отпрянула, а Тийя пожала плечами, словно вела речь о чем-то общеизвестном.
— Да-да, они там в Городе Мертвых способны творить чудеса. Но за определенную сумму.
— Если до этого дойдет, — велел отец, — ты подкупишь бальзамировщиков, чтобы в Амарне похоронили поддельное тело.
У меня задрожали руки.
— И отвезу тебя в Фивы?
Все это казалось нереальным. Этого не могло быть. Мой отец и царица Тийя никогда не умрут. Но отец похлопал меня по плечу, словно ребенка:
— Когда придет время…
— Если придет! — подчеркнула я.
— Если время придет. — Отец улыбнулся с нежностью. — Тогда ты будешь знать, что делать.
Он посмотрел на Тийю:
— Встретимся здесь завтра?
— У меня в саду?! — воскликнула я.
— Мутноджмет, двор Амарны кишит соглядатаями, — отозвался отец. — Если мы хотим поговорить, нам придется приходить сюда. Эхнатон не доверяет никому, а женщины Панахеси шныряют повсюду, все вынюхивают и докладывают ему. Даже некоторые из дам Нефертити.
Я подумала о Нефертити, как она там сидит во дворце одна, в окружении притворных друзей и соглядатаев. Но я отказалась испытывать жалость к ней. «Постелила постель — пускай ложится».
Меня вызвали во дворец в конце эпифи. Из дворца прибыл гонец с письмом, запечатанным тяжелой печатью моего отца, и настойчиво сунул его мне.
— Госпожа, у царицы уже начались схватки.
Я вскрыла письмо и убедилась, что это правда. Нефертити рожала. Я сжала губы и свернула письмо, не в силах глядеть на эту весть. Вестник продолжал ждать меня.
— Чего тебе надо?! — рявкнула я.
Юноша не дрогнул.
— Я хочу знать, идешь ли ты, госпожа. Царица звала тебя.
Она меня звала! Она меня звала, зная, что она рожает своего второго ребенка, а мой первый — мертв! Я сжала кулак, смяв папирус. Гонец смотрел на меня расширившимися глазами.
— Колесница ждет, — умоляюще произнес юноша.
Я присмотрелась к нему. Ему было лет двенадцать-тринадцать. Если он не сумеет привезти меня, это может стать концом его карьеры. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и в них была надежда.
— Подожди, — велела я ему. — Я соберу вещи.
