из печи свежую золу, развела ее водицей и долго чистила крест, пока не заблестел он, словно новый, словно Петр был жив.
Хоть и мужской, хоть и погнутый, крест ладно устроился под ее рубахой, да на серебряной цепи-гайтане, что принадлежала Петрову роду и дарована была ей в знак любви. Мужнин гайтан и мужнин крест воссоединились.
Пусть будут поближе к сердцу.
Пусть защищают, ежели муж оставил вопреки обещанию.
* * *
После похода жизнь тобольских казаков, их семей вошла в обычную колею. Подновляли острог и государевы бани, собирали ясак по дальним и ближним юртам, убирали последние хлеба, рубили и квасили капусту. Получали жалованье.
Волешка и Богдан принесли Сусанне Петрово жалованье – пять рублей, четверть ржи и две четверти овса. Кряхтя, засыпали в амбары, велели беречь от мышей да гнили и не забыть уплатить государю десятый сноп[112] – словно, ставши вдовой, Сусанна лишилась и разума.
Так же думали и родители.
Мальчишка с Курбатова подворья приносил весточки с изрядным постоянством. В очередной писано было: «Зимой, на Рождество иль позже, отец к тебе приедет, проведать да помочь во вдовьей маете. Дочка, отчего же ты упрямишься?»
От одной мысли, что Степан Строганов – крупный, шумный, веселый, – появится в ее доме, обнимет дочку и внуков, заведет очередную байку, повезет на Базарную площадь и затеет торг, ей становилось легче.
Она ждала зимы, стужи, ледяных ветров, что прилетали из степи.
Ждала покоя.
И скрывала ото всех ничтожную надежду.
Уложив детишек, пряла, шила, штопала одежонку и думала.
Ежели Петра не нашли, не отыскали ни на суше, ни на дне озера, вдруг он… И тут же трясла головой, молилась и просила Богоматерь вразумить ее.
– Ежели я останусь здесь, не поддамся искушениям, ты поможешь мне? – Сжимала мужнин крест и шептала средь молитвы дикую, глупую просьбу.
Дева глядела на нее кротко, со всепрощением.
Так проводили они вечер за вечером.
* * *
– Богдашка, ты чего свадьбу-то не играешь? – Тараска обнимал за пояс девку, по виду – остячку или вогулку. Она смеялась, обнажая крепкие зубы и розовые десны, словно тоже усмотрела что-то забавное.
– Всему свой срок.
– Гляди, Винька подцепит тарского казачка, забудет про тебя. Даром что порченая…
Богдан очнулся, когда услышал девичий визг, когда ощутил, что кулаки его бьют по Тараскиной груди, защищенной тегеляем, – благо не по лицу. И, что самое жуткое, стало ему легче – будто змей, грызший его внутренности, успокоился, насытившись чужой болью.
Разве так можно? Разве пристало такое характернику, что должен исцелять раны – а не наносить их своей карающей рукой…
Петр Страхолюд как-то сказывал, что Фома Оглобля, отец, во гневе был неистов. Многие боялись его. Лишь снадобья да заговоры помогли ему усмирить свой нрав. А Богдану все говорили: спокойный ты, без огня… Ошибались, унаследовал отцову ярость.
Тараска со злостью плюнул на землю, велел девке отряхнуть ему спину – налипло и снега, и помета, и сора – как и всегда на Базарной площади.
Погрозил Богдану:
– Я ж тебе!..
– Чего ты мне? Не лезь к людям – и бит не будешь, – спокойно ответил, будто недавно не мутузил его. А разве был за Тараской большой грех? Виня, милая Савина, и верно, не была невинной. Да не хотел слушать погань из чужих уст.
Богдан побрел домой – время было вечернее, зябкое. В избах горели огоньки, смеялись мужики, по двору бегали детишки, тявкали чужие псы, а он ощущал себя так, словно нет у него дома – своего дома, гнезда, где ждет голубка.
С Виней вышло глупо.
Когда вернулись они с озера Чаны в Тарский острожек, она тут же, позабывши про свои жаркие клятвы, пошла домой. Да и кто бы на нее обижался – считали девку пропавшей, а тут раз – и вернулась к родичам.
Минул день, второй… Богдан сидел у костра с казаками, уплетал кашу, слушал байки. И вдруг знакомый голос позвал его: «Суженый». Виня утянула его подальше, поцеловала со всей страстью, подарила ширинку[113], тонкую, шелковую, расшитую по-княжески. А потом молвила тихонько:
– Батюшка рад, что я вернулась. Как угнали нас, так чуть не помер, все лежал, не вставая. Удар у него, сказывают, был. Не смогу с тобою уехать, батюшке нужна.
Она вздохнула и подняла голову. Богдан сразу увидел, как она переменилась: сарафан дорогой, неведомо какой ткани, душегрея с соболем, шапочка, в каких богатые девки ходят.
– А кто твой батюшка-то? – спросил зачем-то, хоть и так все уразумел, не зря тарчане кланялись ей, узнавши.
– Сын боярский Борис Иванов.
Нет такой знати в Сибири, что не может породниться с казаками. Отец Вини наверняка из обычных служилых, ходил встречь солнца да получил награду от царя.
– Помочь могу, снадобье дать иль…
– Богдашенька, не надобно. Лучше стало батюшке. Не могу тебя позвать, не до свадьбы…
– Значит, вернулась домой – и сразу нос воротишь. Не надобно мне… И о свадьбе речи не вел. Прощай, Савина. – Богдан поклонился девке, ясырке, что за несколько дней стала родной.
Она лепетала про суженого, приходила потом к пристани, откуда струги уходили в Тобольск, искала разговора с ним. А Богдан словно окостенел. Молвил пару слов: «Прощай, не поминай лихом».
Не надобен – и спросу нет.
Он снял шапку – от воспоминаний стало жарко, будто ранняя зима обратилась в теплое лето. Афоня сказывал, отряд казаков да служилых поедет за солью на Ямыш-озеро, с остановкой в Тарском остроге. «Тебя отправлю», – молвил десятник Афоня и подмигнул.
Он прошел мимо своего дома…
Да полно, может ли он назвать так избу Афони и Домны? Благодарен им несказанно, дорастили сироту, вывели в люди… Только надобны ему свой дом да своя семья.
На воротах Петра Страхолюда охристое солнце уже не сияло – поблекло без хозяина. Богдан шепнул: «Мир праху твоему», – и отворил калитку.
Во дворе было тихо – псы дремали. Белонос, увидав его, вяло гавкнул и вернулся в теплую будку. Волешка, заслышав чьи-то шаги, выглянул из скотного двора, поздоровался и тут же вернулся к работе. Повезло Сусанне с помощниками, не останется она без мужских рук.
Хозяйка и Евся возились в бабьем углу. Увидав его, тут же посадили за стол, принялись кормить похлебкой да пирогами. Отказываться не стал – брюхо сводило от голода. Лишь здесь понял, что весь день бегал не евши.
– Бог дан! – запищала Полюшка, залезла к нему на колени. И как мать ни строжила ее, толку не было. Кровь не
