водица – вся в родителей.
– Пусть сидит, не ругайся, Нюта, – попросил он.
Девчушка, что любила его пуще родных братцев, словно даровала ему силу и веру в то, что все будет хорошо.
– Полюшка мне будто сестрица. – И тут же ойкнул – вредная девчушка ущипнула его за бок, видно, из озорства.
Остячка, почуяв, что гость пришел с каким-то разговором, поглядела на дочку, спящую в зыбке, и ушла, укутавшись в теплый плат. Сусанна отложила свое рукоделие и ласково молвила:
– Что, Богдан? Худо на душе?
Сразу вспомнилось ему, сколь меж ними всего было: девка, купленная да привезенная в далекий острожек, и мальчонка, коему нужна была забота. Там, на Рябиновом берегу, они стали друзьями. И теперь Нюта сразу поняла, что на сердце его неспокойно.
– Буду я в Тарском острожке. Как не прийти к Вине, не посмотреть в глаза? А ежели она уж обручена с кем… Беден я, простой казак… Кто я супротив дочки из такой семьи?
Богдан говорил сбивчиво, будто слова все растерял по дороге. Как выразить то, что захлестывало его, что билось внутри? Рисковать, идти за счастьем или отступиться?
– Ты себе цены не знаешь, Богдашка. Гляжу на тебя: будто ангел. Ликом светел, волосы длинны да белы, доброта в глазах. Ты возмужал, знаешь тайное, на хорошем счету у сотника. Всякая за тебя с радостью пойдет. Ежели откажет – ее глупость.
Сусанна встала, и он внезапно увидал, какой усталостью веет от лица ее, словно посеревшего от перенесенной утраты. Как красны глаза, словно недавно рыдала. Как поникло лицо – еще недавно молодое, свежее, счастливое, теперь оно казалось безжизненным.
Не Нютка она – а вдова казачья Сусанна… Только он по-прежнему звал подругу так, словно сохранял память о прошлом, когда он был ребенком, когда живы были Фома Оглобля и Петр Страхолюд.
– Ежели есть надежда на счастье, иди, борись. А не то…
Нюта то ли вздохнула, то ли всхлипнула. Полюшка, что так и сидела на его коленях, завозилась, как непослушный котенок, принялась крутить пуговицы на кафтане.
– Успевай, Богдан. А не то останется тебе только память… Да крест погнутый.
Молвила, сгребла в ладошку что-то под рубахой – он отвернулся, не понявши, вдруг с горя чудит, а она спряталась в бабьем углу, за занавесью – только подол взметнулся.
Он подождал. Видно, хозяйка закончила свою речь и не желала выходить к нему. Горе бабье – нет его горше.
– Богдашка, меня, меня… – залопотала Полюшка, будто решив вслед за матерью сказать свое слово. – Же, же!
Все не мог уразуметь ее бормотание и, лишь наклонившись к ней, понял: себя она прочила в женки.
Богдан поцеловал девчушку в лоб, отодвинув темные, взлохмаченные волосы. Потом сказал погромче, чтобы расслышала хозяйка: «Спасибо за совет, Нюта!» – и вышел во двор.
Падал снег.
Волешка и Евся обнимались на крыльце, шептались на своем, вогульско-остяцком. В том не было бесстыдства – только желание жить да любить вопреки смерти. Богдан пошел к Афоне: надобно добыть охры да подновить солнце на воротах Петра Страхолюда – пусть оберегает его семью.
И в Тару он пойдет, поедет, полетит соколом быстрокрылым – пусть Виня вновь откажет, ежели ей так угодно. А он будет звать раз за разом, напоминать про ее шепот: «Суженый мой».
8. Не вернется
На Дмитрия Солунского[114] она проснулась. Заплела косы, надела рубаху грубого льна, замесила тесто для пирога с рисом и изюмом в большой-большой квашне. Надо накормить всех: и детишек, и гостей, и покойного мужа.
А когда пирог был готов, вытащила из печи и молвила самой себе глупое:
– Не воскреснет он. Не воскреснет.
Готовила и кашу, и рыбную похлебку, и горох. Жаль, до дюжины блюд не хватило. Зачем их столько? То казалось ей расточительством. Дочка и сынки помогали: мыли, таскали водицу, утешали мать. Фомушка, что не гнушался бабьей работы, чистил да потрошил рыбу. Даже Тимоха был тих и задумчив вопреки обычному.
К обеду сготовила всего, что надобно. И принялась ждать.
– Выходи! – гаркнул у ворот молодой голос.
Сусанна выскочила, по пути завела детишек к доброй соседке, чтобы приглядела.
До кладбища ехали на санях: в одних, запряженных гнедым жеребцом, теснились Богдан, Домна да Сусанна с Оленой, в других – с черным, увесистым мерином под хомутом, – Ромаха, Ивашка и Афоня.
Домна обнимала подругу, шептала что-то ласковое. Когда показались укрытые снегом могилы, заморгала так часто, что ясно было: прогоняет слезы.
Сусанна поклонилась мужу, поцеловала крест на его могиле, оставила светоч и пирог – тот самый, что он любил. В часовенку близ Знаменского кладбища стекался люд, начиналась панихида. Голос батюшки Варфоломея разносился по округе, окутывал благостью живых и усопших.
В этот день поминали сердечной молитвой тех, кто защищал землю русскую от ворогов, кто шел вослед за Дмитрием Донским, атаманом Ермаком, Дмитрием Пожарским.
Не сосчитать, сколько здесь, в Тобольске, да иных городах схоронили воинов – тех, чье имя дорого было лишь семьям их да сослуживцам. Прах скольких из них рассеян был по сибирским лесам да рекам, а здесь осталась пустая могила – как у Петра Страхолюда.
Муж, что погиб в стычке с татарами, почитался в этот день вместе с иными защитниками. О Петре Страхолюде отец Варфоломей говорил сейчас горячими словами. Гордость вперемешку со слабостью бабьей, запоздалым желанием уберечь мужа от смерти, стекали горячими реками по ее лицу.
Сусанна молилась. Одесную стоял Богдан, ошую[115] – Домна. А когда она не нашла глазами Ромаху, то удивилась. Да тут же о нем забыла.
Потом, долгое время спустя, она вышла из церкви, утирая слезы. И увидала Ромаху на могиле. Склонив голову, о чем-то просил он старшего братца. Увидав вышедших из часовни, тут же оборвал свою речь, будто холодный хиус мог донести до них слова.
* * *
В Петровой избе сели за стол, вспомнили хозяина добрым словом. Все утешали Сусанну и осиротевших детишек. Ромаха больше молчал, только косил темным глазом, вздыхал громко-громко, от души ел пирог.
Детишки не ревели, пережили уже горе горькое, только Полюшка кусала нижнюю губу до красных пятнышек. Она все косилась – на другом конце стола лежала отцова ложка. Петр Страхолюд должен был трапезничать с ними в последний раз.
– Почивай с миром, друг мой честный, – сказал Афоня.
– Ежели бы не Петр, я… – молвил неясно Волешка.
Его женка, Евся, гладила мужа по крепкой руке, обтянутой небеленым льном, и, услыхав что-то ведомое ей одной, побежала к зыбке – там
