одеяниях зашли во двор.
Одна из гостий, та, что помладше, казалась бойчее. Одета она была в белую рубаху с яркой вышивкой и нарядными оборками по краю, льняной передник, длинный кафтан цвета молодой зелени. От мороза спасала стеганая одежка, расшитая беличьим мехом, монетами, тесьмой. Да и весь наряд ее был украшен на славу – шапочка и покрывало, похожее на русский убрус, с красной каймой. На шее украса в виде луны, с монетами и лазоревыми камнями, на руках – серебряные кольца и обручи. Даже ичиги – и те с кожаным узорочьем. Загляденье.
Гостья постарше молчала, лишь кидала исподлобья взгляды. Наряд ее был куда темнее и не так прихотливо украшен. Сусанна не раз видала татарок на улицах города. Но в доме своем принимала таких гостий впервые.
Хоть мужи русские и татарские служили вместе, женки их оставались друг для друга тайной. И теперь, встретившись, с любопытством присматривались друг к другу.
Сусанна рассадила гостий за столом, налила медового кваса, поставила пироги с рыбой. Но татарки лишь прихлебывали питье, будто боялись притронуться к угощению.
– Муж моя письмо привез во… войводе. Дом приходил. И от твоего мужа весточку передал.
Она поглядела на Сусанну открыто и скромно улыбнулась. Молодуха была пригожа: круглые щеки, черные глаза, нежная улыбка, такая и русскому может по сердцу прийтись.
Сусанна в ответ улыбнулась, но куда суше. От слова «муж» в ее животе словно перевернулось что-то.
– Сказывал Яким, твоя муж здрав, все ладно. – Младшая говорила чисто и звонко, только словечки коверкала да голос чуть дрожал, будто речь нагружала ее гортань. – Кланялася. Гостинец – вот.
Она забрала у старшей плетеный короб, вручила его Сусанне. Та с благодарным поклоном взяла – внутри что-то погрохатывало.
– Тимоха, поди сюда!
Детишки весело возились возле печки, попискивая и вскрикивая иногда, а потом затихали, – боялись материна окрика.
К Сусанне тут же подскочил сынок, зыркнул на гостий, забрал короб – и скоро на всю избу запахло кедровыми орехами – любимым лакомством детворы. Тимошка грыз так, что за ним бы и белка не успела, Фома расщелкивал орехи для Полюшки – зубы той еще были слабы.
– Трое! Как счастлив!
Молодая татарка ласково глядела на детей и украдкой потрогала живот под передником – его не мог спрятать и просторный кафтан.
– Аур.
– Тяжела?
Сусанна повторила ее движение, обе заулыбались.
– Четвертый у тебе? Фатыйха[17]. – Татарка с виноватым видом перекрестилась. Видно, не привыкла еще к русскому, православному обиходу – таких среди татар хватало.
Потихоньку меж ними завязался разговор о том, что тревожит баб, и неважно, какому народу они принадлежат. Молодая татарка говорила, что ждет первое дитя. Нет рядом матери, чтоб подсказать, дать совет, зато оберегает ее старшая сестра, что овдовела недавно.
Одна путалась в русских словах, перемежала их родными, татарскими, вторая понимала с полуслова. Обе были молодыми женками, оторванными от родительского дома, обе ждали детишек, отличались сердечностью и уважением к иному, незнакомому, но оттого не становящемуся худшим или опасным – и скоро ощутили себя подругами.
– Гульшат, эйгэ койтырга вакыт![18] – Окрик старшей гостьи прервал задушевную беседу.
Младшая тут же подскочила, монеты, украшавшие грудь, мелодично звякнули, будто напоминали: пора и честь знать. Когда гостья повернулась, Сусанна углядела, что на концах длинных черных кос, что задорно вылезли из-под белого покрывала, звенят подвески-колокольчики, и протянула руку, чтобы погладить одну из них.
– Тебя зовут Гульшат? Меня – Сусанна.
– Знаю. Красиво имя, – откликнулась молодая татарка. – Во крещении мне назвать Елена. А она, – показала рукой, – не признавать, звать старое имя.
Ее старшая сестрица уже вышла – словно торопилась покинуть избу. Гульшат замешкалась и тихонько спросила, указав на свой живот:
– Ул? Сын?
А Сусанна, не ожидаючи услышать такой вопрос из уст нежданной гостьи, кивнула.
– Топор снился[19], да! – обрадовалась татарка.
Сусанна проводила гостий – и мелодичное звяканье, должное, видно, отпугивать нечисть, сопровождало всякий их шаг. Вослед гостьям сказала, что всегда рада видеть Гульшат, а сама все думала, как же весть о ее даре распространилась – даже средь инородцев Казачьей слободы.
Детвора засыпала кедровой шелухой всю избу, и оставшееся время Тимоха с Фомой сметали ее да ссыпали в короб. У добрых хозяев ничего не пропадает. Евся сказывала, что сделает целебный настой, – как принято у остяков.
Когда все уже спали, Сусанна пряла – и нить получалась ровной, хоть мысли ее были путаны и неверны. Воспоминание о том, что муж, хоть и не пожелал писать ей грамотку, нашел время и передал через татарина весть о себе и гостинец деткам, наполняло ее теплом.
– Когда ж ты простишь меня? – пробормотала Сусанна.
И лучина, мигнув, погасла.
* * *
В ночь на Филимона[20] завывал ветер. Петр проснулся от смутной тревоги. За стеной стонало и ухало – с севера налетела вьюга. Товарищи закутались с головой кто во что – тулупы, кафтаны, обрывки коровьих шкур, найденные здесь же; они были погрызены мышами, но тепло все ж хранили. Петр в дальние походы надевал шубу на волчьем меху, крытую шерстью. Боле в таких никто не ходил, считали подобное баловством. А зря.
Землянка – единственное строение острожца – утеплена была худо, на скорую руку. Ветер выдул остатки тепла, и Петр принялся впотьмах разводить огонь в очаге и молить о том, чтобы метель ушла туда, откуда явилась.
Высушенные поленья занялись, в землянке стало теплей. Казаки заворочались, стали храпеть громче – разнежились, и Петр Страхолюд решил доспать. За окном в непроглядной тьме еще бесновалась метель. Всем ведомо, на Филимона ярится нечисть, особливо здесь, на границе меж русским и степным миром.
– Глянь, а нас засыпало!
Петр проснулся от Афониного вскрика – не испуганного, скорей радостного. Вот, мол, посидим, братцы, в покое да отдыхе. Только радоваться тут было нечему: ежели снаружи занесет дверь да сверху приморозит, маета будет. Он, прочистив хрипнущее после долгого сна горло, гаркнул:
– Дверь-то вовнутрь открывается!
– А ты сам погляди! – ответил Афоня, и в голосе его слышалось ехидство.
Верно, служилые, что сооружали землянку, забыли про главное правило: дверь должна открываться внутрь жилья. Землянку прикрывал снаружи сколоченный щит. Стоило Афоне толкнуть его, и оттуда потекла снежная лавина – да такая добрая, что, ежели бы казак чуть помедлил, всю землянку заполнила.
– Закрывай!
– Не впервой так сидеть, – протянул Егорка Свиное Рыло. – Поспим, пожрем. А там и Якимка вернется. Снаружи нас и откопает. – Он прибавил ядреное ругательство, повернулся на другой бок.
– И то верно. Посидим денек-другой, а там
