и на белый свет выйдем.
Люди спорить не стали. Скоро землянка затряслась от дружного храпа. А Петр взял нож – строгал лучины и вспоминал то, о чем хотелось забыть.
К вечеру казаки отоспались и принялись всяк за свое: Афоня шутил и грыз рыбьи хвосты, Егорка Свиное Рыло и Пахом раскидывали зернь, становились все веселее оттого, что прикладывались к кожаной фляге – поначалу таясь, а потом все открытей. Ивашка зевал да подбадривал их, но сам играть не соглашался, берег жалованье.
Волешка помогал Петру: складывал лучины и щепки – их скопился уже целый ворох, сметал сор, иногда тихонько вздыхал. Он боялся запертого зимовья, откуда не вырваться, и не скрывал того. Остальным было не лучше – многие слыхивали худые истории про казаков, что остались без еды да питья в дальних острогах, а иные и сами бывали на том месте…
В землянке было темно: лишь две лучины разгоняли мглу. За окном царила такая непогодь, что в небольшую дыру на крыше, через кою выходил дым, почти не проникал свет. Дым резал глаза, казаки от него кашляли да сморкались, пили воду, жадно, и тут же чуть сдвигали щит и набирали снега, чтобы растопить еще.
– Ежели Якимка в Тобольске будет пережидать непогодь, а?
Афоня молвил без страха, скорее с любопытством. И Петру пришлось сказать куда увереннее, чем мыслилось:
– Скоро явится, не боись. Велено ему ворачиваться.
– А под боком у женки лучше. Она ж у него молодая, чернобровая. А, Ивашка? – ввернул свое Егорка.
Татарин, друг отправленного с грамоткой Ивашки Якима, громко цыкнул, чтобы угомонить Егорку. А тот, опоенный вином, темнотой и безысходностью, что нежданно обрушилась на горстку людей, начал о другом:
– Петяня, слыхал я, что вы с братцем так же сидели в острожке. В том годе иль когдась… К Туруханску ходили. Слыхал, долго сидели… Да вродь человечиной оскоромились. Или люди брешут?
Сказанное повисло в воздухе.
Настоящая жизнь вовсе не то, что рисуется мальчонкам. Золотые бляхи на казачьих шапках[21], острая сабля, удаль да горячий конь. Не то…
– Егорка! Языком треплешь да не думаешь вовсе! – Афоня, верный друг, вступился, будто сам Петр не мог ответить.
Иль не мог?
Петр вновь взял нож – да зря. Сорвался и резанул по руке. Потекла темная кровушка, словно того и ждала.
– Пеплом надобно! – завопил Волешка, сгреб в очаге и пепел, и сор, принялся сыпать на рану – так, что стала она черной да страшной. О том быстро забыли – пустая царапина, казакам не привыкать.
Свиное Рыло опять взялся за свое.
– А ежели мы так посидим день, второй, третий. Еды-то нет. Петр, сам ты велел в лабаз ее утащить. Не думаешь о людях, десятник! Трофим иначе бы сделал… Сказывай, кого есть первым будем? Волешку, у него мясцо молодое, ядреное?
Белки Егоркиных глаз покраснели, на бороденке повисли крошки, губы блестели от жира. В такое время всяк показывает истинную сущность.
– Человек в голоде становится страшен и бездумен. Лишь об одном радеет, как набить свою утробу. А ты, Егорка, средь таких: сухари и рыбу уговорились не есть, оставить на будущие дни. Зачем потворствовал своей алчности?
Голос Петра звучал особенно, и вервица, сама собою оказавшаяся в его руках, придавала сил.
– Хочешь меня укорить, так слушай: грех поедания человечьей плоти Бог отвел. Молись, Егорка, чтобы тебя такое стороной обошло, не выдюжишь. А мы… Переждем метель день-другой, да ежели надо будет, плечами стены-то снесем. Или тебе неймется?
Егорка, будто получил оплеуху, замолчал. Только ворчал что-то себе под нос.
Верно ли сделал Петр Страхолюд? Надобно было сказать всю правду. А он остановился. Из трусости или боясь разбудить ненужное в своих людях? Кто ж ведает…
* * *
Ветер да метель носились по Тобольску, скрипели ветвями старых деревьев, морозили псов – те сворачивались мохнатыми клубками, грели друг друга. Нечисть сыпала и сыпала снег – себе на потеху, людям на беду.
Сусанна и Евся ходили только до скотника, берегли тепло, кутали детей, сказывали им всякие истории. Про теремок в лесу, где полно всякого зверья. Про Змея Горыныча. Про мальчонку, что стал пленником вьюги.
Нежданно посреди дня явился Богдашка, отряхнул в сенях снег с кафтана, стащил пимы – теплые меховые сапоги. Сел на лавку у входа, будто не был дорогим гостем, заслужившим место в красном углу.
– Старые говорят, там, у острожка, поди, метет и того хлеще, – начал он безо всяких предисловий. – А ежели наши…
Сусанна перекрестилась и прошептала молитву Богородице. «Муж, любимый муж, грозный муж! Как же за тебя болит сердце. Сбереги себя, иначе…» И продолжить не осмелилась.
– Якимка должен был воротиться в острожец. А он, спозаранку узнали, лежит в горячке. Бесов сын! – по-мужски горячо сказал Богдашка. – Я упрашивал служилых сходить да поглядеть. Мне ответили: «Там не девки. Петр сам разберется».
– Что делать-то? – спросила Сусанна, будто она была малой, а Богдашка – взрослым.
Впрочем, так оно и выходило. За последние два годка парень подрос, руки-ноги его стали крепкими, как подобает казачьему сыну. Светлые волосы пробивались под носом и на подбородке. В разлете бровей, в губах и взгляде Богдана появилось что-то основательное и суровое. Дважды он ходил за ясаком вместе с ватагой, недалеко, по Иртышу и Тоболу. Петр хвалил молодого казака.
– Немного утихнет, пойду один… Иль с кем из друзей. За честь почтут.
– А емня? – неожиданно спросил Тимоха. Он сел поближе к Богдану и слушал разговор, боясь пропустить хоть словечко.
Все рассмеялись, даже Евся прикрыла косами губы, чтобы сдержать улыбку.
– Меня взять, – пискнула Полюшка. И, словно маленький вихрь, взлетела на Богдашкины колени. Завозилась, ища местечко поудобнее, обхватила его ручонками и пригукла.
– Любит тебя, – кивнула Сусанна на дочку. – Давай заберу баловницу.
– Пусть сидит, она ж махонькая. И не мешает мне.
Полюшка что-то тихонько мурлыкала, как котенок, и скоро уснула, пригревшись на коленях. Сусанна давно примечала в ней тягу к Богдашке – даже к родному отцу так не лезла, не ластилась. Может, оттого, что Петр бывал с детьми строг.
Разговор вновь вернулся к метели, к затерянному зимовью – Богдашка выведал у стариков, где оно находится. Да все ж сомневался в памяти тех, кто подошел к самому закату жизни.
* * *
Петр ворочался с боку на бок. Поцарапанная ножом рука саднила, посреди ночи зажглась огнем. Скинул с себя шубу, встал: бессмысленно бодрствовать посреди вьюжной ночи, и все ж лучше, чем ловить ускользающий сон.
Он взял
